Главная страница
Главная страница
Հայերեն | Русский    Карта сайта
RSS News RSS
  От издателя
Ретроспектива Ретроспектива
Хроника месяца и обзор номера Хроника месяца и обзор номера
Мир за месяц Мир за месяц
Жемчужины отечественной мысли Жемчужины отечественной мысли
Политика Политика
Геополитика Геополитика
СНГ СНГ
Государство и право Государство и право
Общество и власть Общество и власть
Экономика Экономика
Полемика Полемика
Наука и образование Наука и образование
Культура и искусство Культура и искусство
История История
Город и провинция Город и провинция
Политические портреты Политические портреты
Воспоминания Воспоминания
Цитаты от классиков Цитаты от классиков
Пресса: интересное за месяц Пресса: интересное за месяц

 Статьи


Культура и искусство

Культура и искусство
Ноябрь 2010, N 10

ЧИСТО ЯПОНСКОЕ САМОУБИЙСТВО:

Ашот Габриелян, поэт, эссеист, член СПА

ЯСУНАРИ КАВАБАТА

Меня поражает, что смерть вызывает у европейцев такой ужас. Единственное их желание – жить. Они боятся не то что говорить, но даже и думать о смерти. При всем при этом европейская культура очень однобока, она тяготеет к жизни.

Томомацу Энтеи1

Статистики фактов самоубийства всякий раз вынуждены обращать особое внимание на Страну Восходящего солнца, поскольку здесь издавна велико число людей, добровольно расстающихся с жизнью. Скажем только, что восемь процентов суицидов во всем мире приходится на долю Японии. Если мы построим статистику на численности покончивших жизнь самоубийством деятелей искусства, то процентное соотношение увеличится. Жаль, что специалисты не дают столь полных статистических справок, но, чтобы представить, какой она могла бы быть, достаточно сказать, что только в 20 веке покончили жизнь самоубийством более тридцати видных японских писателей.

Альбер Камю в одном из своих эссе писал, что существует всего лишь один философский вопрос – проблема самоубийства. Художник и писатель, которые нацелены на эстетическое познавание мира, волей-неволей сталкиваются с этой философской проблемой. Для европейских художников шекспировское «быть или не быть?» давно уже стало отправной точкой, узловым вопросом. Но для японца самоубийство – это, в первую очередь, данная свыше привилегия. Если европейцы считают предрасположенность японцев к самоубийству странной, то последние обуславливают ею целую эстетическую систему.

Конечно, все это имеет исторические, религиозные, социально-психологические корни, которые питали японскую философию и искусство.

Приведем один-два примера, а потом попытаемся понять эстетические основы склонности выдающегося японского писателя Ясунари Кавабаты к самоубийству.

 

ДУХ БУСИДО

Японский писатель Кан Кикути2 писал о своих соотечественниках: «Можно смело сказать, что все лица мужского пола в возрасте от 20 до 40 лет - воины». А каждый японский воин является носителем духа бусидо (дословно – «путь воина»). Это моральный кодекс самураев, изначально заложенный в них дух, ставший для японцев нерушимой традицией. Основные идеи бусидо отражены в средневековой книге «Хагакурэ». На каждой ее странице – мысль о смерти. Смерть больше, чем жизнь.

Вот несколько цитат из «Хагакурэ»3:

«Если есть выбор из двух путей, выбери тот, что ведет к смерти».

«Почему я должен умирать, если это не выгодно? Почему я должен расплачиваться жизнью за ничего? Это обычные рассуждения эгоистичных людей».

«Подумай о жалкой судьбе того, кто не добился своей цели и продолжает жить».

«Если твои замыслы не осуществились и ты расплачиваешься смертью за собственную неосмотрительность, значит, твоя жизнь была бесцельной, но помни: смерть не роняет твоего достоинства. Смерть не лишает тебя чести».

«Каждое утро думай о том, как следует умереть. Каждый вечер освежай свою голову мыслями о смерти. И пусть так будет всегда».

«Как-то один человек спросил:

-Что такое смерть?

И получил ответ в коротких стихотворных строках:

Все в жизни – ложь,

Есть истина одна,

И истина та – смерть».

«Воистину храбр тот, кто встречает смерть с улыбкой на лице. Таких смельчаков мало, они редки.

Есть люди, умеющие вести честный спор, но есть и такие, кто в решающий момент утрачивает способность мыслить здраво. Труслив тот, кто в последний момент потерял свое сердце»4.

«Человек без собственного «я» - это всегда было высшей похвалой для последователя бусидо. Тот, кто стремится уничтожить свое «я», считается высшим существом. Можно без тени сомнения утверждать, что именно дух бусидо заложил основу ритуала самоуничтожения, именуемого «харакири». Иностранцы произносят слово «харакири» с иронией, японцы же склонны использовать слова «сепуку» или «капуку».

«Харакири» - символ абсолютной храбрости. Достаточно сказать, что этот способ самоубийства, вызывающий неимоверную боль в области живота, принял ритуальный характер, в то время как мы стараемся облегчить страдания умирающего.

Традиция харакири утвердилась в VIII-XII веках. Сперва к нему прибегали только самураи, со временем к харакири стали прибегать все слои японского общества. В XIV столетии самоубийство было больше, чем смерть на поле боя, оно рассматривалось как проявление высшего героизма. Отношения между жизнью и смертью наиболее ярко представлены в японском эпическом сказании «О большом мире», где описано 2640 случаев самоубийства.

С XV до середины XVII века харакири в Японии совершали и в случае смерти хозяина. Это явление получило настолько широкое распространение, что, бывало, сотни людей совершали групповое самоубийство. В 1663г. групповой суицид, вызванный смертью хозяина, был запрещен законом, однако закон не в силах повлиять на человека, который не хочет жить. Для японца смерть – привилегия, это явление существует и поныне, и его очень трудно искоренить.

Если в Европе самоубийство обусловлено сугубо психологией человека и причины суицида зачастую так и остаются невыясненными, то в Японии оно очень часто проявляется как групповая акция. По числу групповых самоубийств никто не может превзойти показатель Японии. По подсчетам статистиков, вследствие депрессии, вызванной капитуляцией Японии во Второй мировой войне, групповое самоубийство совершили до 200.000 человек. А в 1950-е годы было зарегистрировано 1200 случаев группового самоубийства.

Сегодня групповое самоубийство в Японии совершают сидя перед компьютером, в интернете – по общей договоренности. Начало такому виду группового суицида было положено в 1990-е годы, когда он получил широкое распространение в Японии. Прискорбно, что в эти акции вовлекаются в основном школьники, а возраст самоубийц колеблется от 15 до 35 лет.

В XXI веке в Японии кончают жизнь самоубийством 30-35 тысяч человек в год. И хотя комментируют самоубийства по-разному, в зависимости от различных социальных проблем, нужно заметить, что в последние три столетия процентное соотношение самоубийц практически не изменилось. А значит, можно предположить, что внешние факторы не оказывают сильного влияния на решение о самоубийстве, огромную роль здесь играет национально-культурный пласт, прочно укоренившийся в психологии японцев. Это психология, понять которую крайне сложно, если не сказать, что невозможно. По своей религиозной принадлежности (будь то различные буддистские школы, христианские течения и т.д.) каждый японец – в первую очередь синтоист5. Примечательно, что никто, кроме японцев, не может считаться последователем синтоизма. Японец воспримет это как самый неудачный юмор. Этот пример показывает непроницаемость психологии японца. В мире есть религиозное учение, признающее только однородность, и чужой ни за что не сможет стать своим. То, что в каждом японце жив дух бусидо, который может в любой момент пробудиться, показала Вторая мировая война. На этот раз это были камикадзе. Не случайно, что в тех отрядах, где это было возможно, незаменимым атрибутом камикадзе был самурайский меч. Камикадзе повязывали головы хатимаки – точно такими же белыми лентами, которыми перед боем повязывали головы воинственные самураи.

Понятие «камикадзе» ввели в обращение японские историки, в дословном переводе оно означает «божественный ветер»: по всей видимости, имеются в виду тайфуны, которые в 1274-м и 1281 гг. помешали внуку Чингизхана Хубилаю покорить Японию. Каждый камикадзе, верный этимологии своего имени, был уверен, что в случае смерти станет лишенным земных желаний богом.

 

БЫСТРОТЕЧНОСТЬ И НЕДОСКАЗАННОСТЬ В ЯПОНСКОМ КЛАССИЧЕСКОМ ИСКУССТВЕ

Быстротечность и недосказанность лежат в основе японского национального искусства. К этому можно прибавить и призрачность. Японец видит красоту жизни в половинчатом, преходящем, незавершенном.

В японской живописи есть способ изображения действительности, который именуют ваби. Посмотрите полотна Хокусаи6, и вам все станет понятно. Стиль ваби побуждает художника к скупости движений кисти. Там, где казалось бы должна быть подчеркнутая линия, множество линий и предметов, - незавершенные линии и одинокие предметы. То, что на первый взгляд кажется незавершенным, становится совершенством. Японцы находят красоту и в незавершенном, и в призрачном, и даже в примитивном. Несовершенство жизни также вынуждает японца искать красоту, и смерть воспринимается как нечто прекрасное.

Тот же синтез незавершенности и красоты мы видим и в устоявшихся формах японской поэзии. Перо японского поэта столь же скупо, как и кисть художника, пишущего картины в стиле ваби. Японская поэзия известна миру главным образом жанрами танка и хайку – соответственно пяти- и трехстрочными стихами. В этом миниатюрном произведении поэт должен суметь представить вечное и мимолетное (то, что есть в данный момент). Скоротечность мига, человеческой жизни, времен года ярко проявляется в этих образах с их наполненной смыслом недосказанностью, и мимолетность жизни человека подчеркивается почти в каждой танке и хайку. Эти краткие формы японской поэзии как бы намеренно подчеркивают быстротечность жизни и необходимость восприятия красоты в ней. Большая роль в японской поэтике принадлежит «йодзе» (дословно – «послечувствие»), что в западной поэтике якобы идентично недосказанности, однако йодзе – больше, чем недосказанность. Оно наиболее остро ощущается на пороге смерти.

Большое влияние на японское национальное искусство оказал дзэн-буддизм7, которым был увлечен выдающийся японский писатель, лауреат Нобелевской премии Ясунари Кавабата. Кстати, Кавабата принадлежит к числу тех немногих писателей, чье творчество, будучи основанным на национальной культуре, удостоилось повышенного внимания Шведской академии. Можно только удивляться, что достигший 73 лет писатель, спокойный по своему характеру и внешне невозмутимый человек, покончил жизнь самоубийством.

 

САМОУБИЙСТВО В ЭСТЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ КАВАБАТЫ

Данте и Свендеборг являются своего рода гениями, но даже в описании загробной жизни они кажутся слабыми и чересчур земными в сравнении с богатыми иллюзиями буддистских книг, повествующих об усопших.

Ясунари Кавабата

В своем дзюхицу8 «Последний взгляд», а также в Нобелевской речи «Рожденный красотой Японии» Кавабата приводит слова другого японского писателя Акутагавы Рюноске9 (1892-1927), также покончившего с собой: «Меня преследует мысль о самоубийстве. Только вот раньше природа никогда не казалась мне столь прекрасной. Вам, наверное, покажется смешным и парадоксальным, что очарованный красотой природы человек думает о самоубийстве. Но именно сейчас природа прекрасна для него потому, что отражается в его последнем взгляде»10.

Кавабата – один из многочисленных японских мыслителей, покончивших жизнь самоубийством. Но в отличие от других писателей, совершивших суицид, творчество Кавабаты целиком и полностью является подготовительным этапом к акту самоубийства.

Если на Западе осуждают самоубийство и самоубийц либо пытаются найти какие-то «смягчающие обстоятельства», подводя под факт самоубийства психологическую подоплеку, если покончивший с жизнью был человеком заслуженным, то к случаю Кавабаты следует подходить исключительно с эстетической точки зрения. Эстетика, которая обуславливает японскую национальную культуру.

С точки зрения синтеза японской культуры и склонности японцев к суициду, пожалуй, гораздо более ярок пример видного японского прозаика, автора произведений «Золотой храм» и «Патриот» Юкио Мисимы11 (1925-1970), тем более что его самоубийство, как бы оно ни потрясло всех, было ожидаемым, ибо чувствовалось, что Мисима грезил о смерти.

Юкио Мисима открыто боролся за сохранение японских национальных традиций и умер как борющийся самурай, совершив харакири, как это было описано в его произведении «Патриот». В представлении японцев такой способ самоубийства является проявлением исключительной храбрости и героизма. Геройство геройством. Действительно, в самоубийстве есть элемент мужества, когда одно мгновение может решить судьбу. Но совсем другое дело, когда человек всю жизнь целенаправленно готовит себя к самоубийству и вырабатывает для этого четкую эстетическую концепцию. Именно это и выделяет Кавабату из числа многих его коллег, покончивших с жизнью.

Искать сходство побудительных причин самоубийства Мисимы и Кавабаты, опиравшихся на национальную культуру и являвшихся сторонниками сохранения и продолжения национальных традиций, занятие бесперспективное. Как бы сильно ни тяготели оба автора к национальным ценностям, сами основы их эстетической системы были разными. В отличие от Мисимы, в произведениях Кавабаты не было героев войны, что было характерно для японской литературы в период Второй мировой войны и в последующие годы. Кавабата не рассматривал жизнь с точки зрения героизма, он искал лирику в повседневности. В его произведениях нет исключительных событий, напротив, объектом художественного воплощения становятся самые обычные предметы и явления. В произведениях Кавабаты отражена эстетика сугубо традиционного японского искусства, Мисима же открыто призывал бороться за его сохранение. Словом, Кавабата говорит о явлении, а Мисима борется во имя этого явления. По мнению Мисимы, послевоенная конституция, ознаменовавшая собой отказ Японии от войны, лишила японцев «мужественности», а потому он призывал развивать воинские традиции японской культуры.

Кстати, Мисима ушел из жизни всего за три года до Кавабаты и был намного моложе его. Самоубийство Мисимы потрясло Кавабату, как и акт суицида Акутагавы. Незадолго до этой трагедии Кавабата сказал в одном из своих интервью: «Вы хотите знать мое мнение о Мисиме? Он не был моим учеником, хотя об этом часто говорят». К нобелевскому лауреату частенько обращались с таким вопросом, ведь он с большим вниманием следил за ростом и развитием молодого таланта. Но утверждать, что Кавабата был наставником Мисимы, - преувеличение. Напротив, возможно, смерть Мисимы побудила Кавабату к самоубийству.

Тем, кто отождествлял эстетические взгляды этих двух авторов, сам Мисима ответил, что большинство японских писателей, в том числе и Ясунари Кавабата, продолжает «женскую» традицию японской литературы, он же громогласно заявляет: «Я стремлюсь вернуться к сильному характеру самурая, представленному в воинственных историях средневековья». Короче говоря, приверженность обоих писателей национальной культуре не может являться непременным условием наличия общих эстетических принципов.

Кавабата часто пытался объяснить некую «суету» в своих произведениях. «В моих рассказах также находят «небытие». Но это совсем не то же, что на Западе называют нигилизмом. На мой взгляд, различны сами основы нашего духовного мировосприятия»12, - говорил Кавабата, ссылаясь на то, что его «небытие» не вписывается в рамки западной философии.

Действительно, японцы в полном смысле слова презирают смерть, и их склонность к самоубийству можно с уверенностью считать национальной особенностью, которая в течение веков под воздействием различных социально-психологических факторов стала образом жизни. «Образ жизни» и «самоубийство» – вот то парадоксальное, из-за чего Акутагава боялся быть непонятым, вот то, что является отправной точкой эстетики Кавабаты.

Книги о средневековой синкагу, «повседневной морали», учат японцев отрицать «я» и быть готовыми к самопожертвованию.

Выше было сказано, что в свое время самоубийство в Японии было дороже и ценнее, чем смерть на поле боя. Оно считалось проявлением исключительного геройства, демонстрацией силы и самообладания. Самоубийство и самообладание – это также должно казаться нам странным. Можно ли в нацеленности Кавабаты на самоубийство усмотреть влюбленность в японское национальное искусство? Да, но без девиза Мисимы «Во имя родины!».

Кавабата проявляет особый консерватизм к устоявшимся стихотворным формам (хоку и танка), считающимся особенностью японского искусства, к церемонии чаепития (тьянайо), икебане и даже к искусству гейш и майкон. Все эти виды искусства, отмеченные национальной печатью, есть плод учения дзэн.

Дзэн отрицает разумное восприятие мира и проявляется в искусстве чисто концептуально. Посему дзэн ограничивает общественную активность и деятельность человека. Важным моментом творческого процесса в дзэне является непосредственное, интуитивное созерцание. О своих «Рассказах величиной с ладонь» Кавабата говорит, что они не писались, не создавались, а рождались, отрицая тем самым созидательные качества человека.

В дзэне смерть не воспринимается как уничтожение и, более того, разложение, а также как перевоплощение (в западном представлении). В дзэне «я» вечно, и отнюдь не имеет значения характер этого «я». Индивидуальность есть совокупность духовных процессов. Перевоплощение производится целостными элементами, а это и есть наша истинная суть.

Прекрасное воспринимается посредством концепции этой целостности, для чего в японском искусстве большое место уделяется такому пониманию красоты, которое ассоциируется с малыми размерами, быстротечностью, мимолетностью, даже иллюзорностью.

В этом и заключается причина того, что в японской литературе – а в произведениях Кавабаты в особенности – встречаются отображение и тонкое восприятие инея, цветущих вишневых деревьев, глубоких вздохов горы и других преходящих и быстротечных красот.

Смерть – из тех же прекрасных мгновений, жизнь – тоже, она отражается в последнем взгляде человека. Самоубийства в произведениях Кавабаты не демонстративны, в них отсутствует «во имя». Они совершаются очень спокойно, не диссонируя со звуками природы. Один из героев Кавабаты кончает жизнь самоубийством просто оттого, что считает свою миссию завершенной, и все это представляется таким гармоничным и естественным, что мы ни на миг не воспринимаем этот уход из жизни как трагедию. Согласно дзэну, любой человек, вне зависимости от того, где и при каких обстоятельствах он принимает смерть, должен умирать легко и красиво, с улыбкой на лице. Тяжкие вздохи, слезы и разочарования осуждаются и встречают неприятие.

Однако жизнь – еще и право, данное изначально. Есть время жить и время умирать. Герой произведения Кавабаты «Элегия», представленный в первом лице, обращается к своей покойной матери с такими словами: «Но мне отнюдь не жаль свою жизнь. Ради вас я спокойно расстался бы с ней, если бы мог перевоплотиться в ромашку»13. Перевоплотиться в ромашку невозможно, а вот получить право на смерть человека можно путем перевоплощения: не смерть становится причиной перевоплощения, а перевоплощение есть путь к праву на смерть. Перевоплощение, которое в буддистском учении называют «просвещением», то есть достижением того «небытия», которое, по словам Кавабаты, не есть нигилизм. Противопоставляя на этом примере ромашки принятому канону превращения человека в растение или животное обратный вектор по формуле перевоплощения растения или животного в человека, Кавабата выявляет «модульную эстетику» с тождественностью отрицательных и положительных векторов и склоняется к тому, что оба вектора начинаются с нуля, так сказать, «с торжества всего, что объединяет дух. Это и есть проповедь учения о единстве сердца космоса. А если у космоса одно сердце, значит, любое сердце – это космос. Поистине космическая монолитность, погружение в нирвану всего и вся – и трав, и деревьев, и стран, и миров»14.

В трехмерной плоскости ноль – начало всеохватности пространства, безграничья и незыблемости времени. Это не ничто, это объемлет все.

Интересно, что Кавабата не оставил никакой записки перед тем, как уйти из жизни, что послужило поводом для различных комментариев. Известный прозаик, председатель общества японских писателей Фумио Нива в своем заявлении подчеркнул: «Не было никакой причины, которая побудила бы Кавабату к подобному шагу». В условиях этого официального заявления и отсутствия предсмертной записки самоубийцы трудно делать какие-либо предположения. Однако побудительные причины самоубийства Кавабаты не должны были быть обобщены в предсмертной записке, их следует искать в его весьма богатом литературном наследии.

Согласно японским верованиям, последнее желание человека перед смертью предопределяет его дальнейшую судьбу. Возможно, веря в это, Кавабата хотел создать в потустороннем мире другую эстетику, выше той, что он создал в земной жизни.

 

ВИДНЫЕ ЯПОНСКИЕ ПИСАТЕЛИ, ПОКОНЧИВШИЕ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ

Акутагава Рюноске (1892-1927)

Арима Йоритика (1918-1980)

Арисима Такео (1878-1923)

Дадзаи Осаму (1909-1948)

Икута Сюнгеце (1892-1930)

Кавабата Ясунари (1899-1972)

Каваками Бидзан (1869-1908)

Кано Асихеи (1906-1960)

Като Митио (1918-1953)

Китамура Тококу (1868-1894)

Кобаяси Миоко (1917-1973)

Кубо Сакаэ (1901-1958)

Кусака Йоко (1931-1952)

Хасуда Дземеи (1904-1945)

Хара Тамики (1905-1951)

Макино Синити (1896-1936)

Мисима Йокио (1925-1970)

Мураками Итиро (1920-1975)

Номура Ваихан (1884-1921)

Танака Хидемицу (1912-1949)

Фудзино Кохаку (1871-1895)

 

1 Томомацу Энтеи (1895-1973) – японский философ, специалист по буддизму, автор труда «Отношение японцев к смерти».

2 Кан Кикути (1888-1948) – японский писатель, сценарист, издатель, лауреат премии имени Акутагавы и Наоки.

3 Дословно «Хагакурэ» означает «скрытый под листьями». Под этим понимается явление, практически недоступное тем, кто не понимает тайного смысла учения. Предполагается, что это название взято из стихотворений скитника Сайглна. Большая часть собранных в «Хагакурэ» высказываний приписывается самураю Ямамото Цунэтоме.

4 См. Цунэтомо Ямамото, Хагакурэ, Санкт-Петербург, «Диля», 2010

5 Синто (дословно – «путь богов») – древняя религия японцев. В отличие от мировых религий, в синтоизме нет верховного бога, главного учителя, законодателя, основателя или авторитета.

6 Хокусаи (1760-1849) – прославленный японский живописец, гравировщик. Имел примерно пятьдесят творческих псевдонимов, на каждом творческом этапе выступая под новым именем.

7 Дзэн-буддизм – учение и мировоззрение, а также определенный образ жизни, одно из направлений буддизма. Возникло в 6 веке в Китае и получило широкое распространение в Японии. Основу этого учения составляют представления о единстве Будды и всех других существ.

8 Дзюхицу – японский литературный жанр, в дословном переводе означает «следовать за кистью», писать все, что приходит в голову, эссе.

9 Акутагава Рюноске (1892-1927) – японский прозаик, классик японской литературы «нер». Акутагава является национальным героем Японии. Высшая литературная премия Японии носит его имя. В 35 лет покончил жизнь самоубийством.

10 См. Ясунари Кавабата, Тысячекрылый журавль, Е., «Советакан грох», 1978, стр.356.

11 Юкио Мисима (1925-1970) – японский прозаик, автор сорока романов (пятнадцать из которых были экранизированы при жизни автора), а также восемнадцати пьес, нескольких десятков сборников рассказов и эссе. Мисима был также актером и режиссером театра и кино, дирижером симфонического оркестра, летчиком, семь раз облетевшим мир, сторонником монархии и ярым последователем самураев, к концу жизни создал и содержал на собственные средства целую военную организацию – «марионеточную армию капитана Мисимы».

12 См. Ясунари Кавабата, Тысячекрылый журавль, Е., «Советакан грох», 1978, стр.366.

13 См. Ясунари Кавабата, Элегия, журнал «Советакан граканутюн», 1977, N3, стр.110.

14 Там же, стр.113

Share    



Оценка

Как Вы оцениваете статью?

Результаты голосования
Copyright 2008. При полном или частичном использовании материалов сайта, активная ссылка на Национальная Идея обязательна.
Адрес редакции: РА, г. Ереван, Айгестан, 9-я ул., д.4
Тел.:: (374 10) 55 41 02, факс: (374 10) 55 40 65
E-mail: [email protected], www.nationalidea.am