Главная страница
Главная страница
Հայերեն | Русский    Карта сайта
RSS News RSS
  От издателя
Ретроспектива Ретроспектива
Хроника месяца и обзор номера Хроника месяца и обзор номера
Мир за месяц Мир за месяц
Жемчужины отечественной мысли Жемчужины отечественной мысли
Политика Политика
Геополитика Геополитика
СНГ СНГ
Государство и право Государство и право
Общество и власть Общество и власть
Экономика Экономика
Полемика Полемика
Наука и образование Наука и образование
Культура и искусство Культура и искусство
История История
Город и провинция Город и провинция
Политические портреты Политические портреты
Воспоминания Воспоминания
Цитаты от классиков Цитаты от классиков
Пресса: интересное за месяц Пресса: интересное за месяц

 Статьи


Культура и искусство

Культура и искусство
Январь 2011, N 1

ПРОЯВЛЕНИЯ ПОШЛОСТИ НА СТОЛИЧНЫХ СЦЕНАХ

Тигран Мартиросян, театровед

Миссия искусства, хотя ее корни и уходят вглубь веков, на стыке художественного и эстетического до сих пор вызывает споры, ничуть не утрачивая своей актуальности. Этот вопрос, на целые тысячелетия ставший предметом искусствоведческих споров и даже немного набивший оскомину, так и не избавился от некоей таинственности, присущей «загадкам теории». В результате дискуссии о месте и роли искусства с момента их зарождения оказываются в вечном и нескончаемом лабиринте. Одна из причин этого заключается, пожалуй, в том, что некоторые, используя эстетическую путаницу, просто эксплуатируют средства выражения в искусстве, дабы пропагандировать явления, нарушающие духовное и психическое равновесие человека. Этой цели служат ложные постулаты, «проповедуемые» с показной монашеской невинностью, которые одновременно помогают скрыть, завуалировать бездарность тех серых и посредственных людей, которые дискредитируют искусство. Иными словами, они, прекрасно сознавая собственную творческую несостоятельность и небогатый внутренний мир, пытаются восполнить этот пробел с помощью внешних эффектов. А одним из главных козырей такого стиля и образа действия являются пошлость и вульгарность, можно сказать, в девственном виде, не вызывающая ничего, кроме отвращения. Как ни печален этот факт, но на ереванских подмостках перед вами зачастую могут разыгрываться откровенно наглые сцены, вызывающие если не антипатию, то уж негодование точно. Причем все это может называться современным искусством. И, как правило, средства выражения и восприятия такой «современности» столь же отвратительны. Дабы увлечь зрителя, прибегают к дешевеньким приемам эротического содержания, что напоминает лишь жалкую попытку вызвать смех в зале. В качестве примера можно привести вульгаризмы, встречающиеся в спектакле «Назар, Назар до конца!», автором и постановщиком которого является Ара Ернджакян, человек, до сих пор блуждающий в окрестностях эксцентричного театра в поисках комического, но так и не вышедший за рамки КВНовского жанра. На протяжении спектакля его авторы и исполнители взывают к чувству юмора зрителей путем толкования сексуальных способностей Назара, получившегося каким-то призрачным (смесью гротеска и бурлеска), и некоего свата Татоса, участвующего в представлении заочно. С какой стати мы должны считать вызывающими смех проникшие в театр уличные шутки, сказать трудно. Однако абсурден здесь тот факт, обусловленный чрезмерным высокомерием, что автора такого литературного направления называют в эфире современным Ширванзаде. Хотелось бы знать, как бы отреагировал на такое сравнение сам Ширванзаде, каким было бы выражение его лица?

В вопросе подкупа и привлечения зрительского внимания с помощью низкопробной постановки своему коллеге не уступает и Тигран Гаспарян, поставивший «Кавказский меловой круг» по Бертольту Брехту. Не сумев преодолеть эпическую планку пьесы, режиссер, желая развеять «туман» скуки, прибегает к антиэстетическим методам. Так, священник, проводивший  обряд бракосочетания Груши и Давида, почесывает соответствующие органы. Более того, если вы осмелитесь выразить отвращение такой подачей образа, вам воспротивится (насколько позволят эмоции) самый пылкий защитник этой постановки Арам Ованисян, безнадежно «помудревший» в антихудожественных сериалах, который заявит вам, что Брехт дает массу возможностей для гротеска. Так что же, если гротеск, значит, ниже пояса? Что и говорить, Брехт и гротеск вполне, что называется, совместимы, но тут возникает предпосылка ужасного замысла: если эту пьесу поставят лет через 10-15, то герою произведения – монаху, по-видимому, позволят заниматься онанизмом прямо на сцене. Ведь мы имеем дело с не знающим границ гротеском! Однако деформация эстетики гениального немецкого писателя не ограничивается этим низкопробным гротеском. Не менее жалкими выглядят и попытки показать слабость и бесхребетность брата Груше: дабы доказать свою доходящую до поклонения любовь к своей жене, деспотичной и в то же время благочестивой Анико, Лаврентий целует ее груди. Тут невольно на ум приходят строки одного из айренов Наапета Кучака:

Грудь ее была для меня домом молитв,

Я исповедовался ее грудям.

Выходит, хотели сыграть Брехта, а получился Кучак? Может, ставили Брехта, а сами думали о том, как воспевает женское тело Кучак? Не удивляйтесь, фантазия наших театральных деятелей в деле вырождения и дегенерации сценического искусства простирается намного дальше. Виген Степанян, поставивший «Хозяина и слугу», не довольствуясь внутренней безнравственностью жены бессовестного богача, делает ее поведение непривлекательным и внешне. Дети видят на сцене похотливую особу, которая не прочь утешиться в объятиях молодого слуги. Что и говорить, у этой сказки весьма эротичная мотивировка, если то, что видит зритель, можно назвать сказкой. Иными словами, ее вряд ли стоит показывать несовершеннолетним, ибо с точки зрения морали ее можно сравнить с некоторыми новеллами «Декамерона» Джованни Боккаччо. Нужно сказать, что люди, занимающиеся диверсионной (с точки зрения культуры) деятельностью, оказались в непростом положении: ведь, образно говоря, достаточно вытянуть ниточку из их любимого лозунга «спрос рождает предложение», как откроется тысяча заплат. Найдутся ли такие, кому хватит наглости утверждать, что такими вот похотливыми сценами они всего лишь хотят удовлетворить подростково-юношеское любопытство и интерес? Неужели они и в самом деле не понимают, что пусть даже косвенная пропаганда дурных мыслей и идей пагубна для представителей подрастающего поколения? Какую систему ценностей будет прививать подобная культурная «секта» детям этого возраста, которые (к тому же) еще психологически не вступили в фазу созревания? Если они хотя бы немного изучили психологию детей или педагогов, то, возможно, поняли бы, что общество, формируемое получившими подобное морально-психологическое воспитание молодыми людьми, обречено на самоуничтожение. Да, хотите вы того или нет, это национальная проблема, ибо речь идет о будущих матерях и солдатах армянской армии, защитниках границ нашей страны. А значит, не нужно иметь богатого воображения, чтобы представить себе личность, сформировавшуюся в атмосфере безнравственности, а именно: убивающие сослуживцев на пограничных позициях солдаты. Или женщины, проводящие бессмысленную жизнь в сомнительных заведениях, которые (и то, если им повезет) в лучшем случае станут матерями-одиночками. Такая оценка, может быть, кому-то покажется чересчур суровой, однако в том, что, отдавая человека во власть низменных страстей и инстинктов, мы неизбежно скатимся в пропасть, нет никаких сомнений. Между тем искусство должно не опускаться до безвкусицы, а, напротив, должно развивать вкус человека, зрителя, дабы обществу было к чему стремиться, а именно: к нравственному идеалу. Эта общечеловеческая формула далеко не нова, ведь еще в далеком 1966-м эта обеспокоенность была высказана в тревожном призыве Рубена Мамуляна: «Сегодня большая часть театральных постановок затрагивает вопросы нравственных отклонений, бездуховной половой жизни, цинизма, неприкаянности и разуверения… Мы погрязли в пороках человеческой природы. И сцена, и экран страдают сегодня крайним натурализмом и духовным отчаянием, которые порождают новый вид серого приспособленчества… Довольно обслуживать! Отныне надо вести вперед».

Увы, вместо того, чтобы бороться с образовавшейся в нашем теле злокачественной опухолью, мы способствуем ее дальнейшему развитию. Неужели эта болезнь, охватившая нашу культуру, финансово-принудительные признаки которой заметны практически везде, не поддается воле человека? Эти сомнения не беспочвенны, ибо даже одаренные представители сценического искусства не брезгуют этими злополучными средствами выражения. И действительно, когда произведение одаренного деятеля искусства бросается в глаза безвкусной и вульгарной «внешностью», как уличная девка – соответствующим ее ремеслу одеянием, невольно начинаешь думать о каком-то действующем во внутреннем порядке принуждении. Ну а о том, как может проявляться сила принуждения, догадаться несложно: либо с помощью финансовых рычагов, либо угрозами лишения возможности зарубежных гастролей. Не исключено и то и другое одновременно. Дабы найти веское опровержение вышеприведенным опасениям обвинительного характера, надо ответить на вопрос, что могло заставить художественного руководителя «MIM STUDIO» Ара Арутюняна в своей миниатюре «Мимомания» сделать из волосяного покрова женского бикини своего рода стимулятор развития шутливой сцены. Конечно, мы не можем отрицать того, что такая концентрация комического претендует на порнографический комикс. Как бы то ни было, этим сексуальным пантеизмом заразился и Григор Хачатрян, поставивший «Фантомные боли» Василия Сигарева. Создание типических обстоятельств посредством обсуждения внешних данных полового органа (и соответственно его эффективности) одного из действующих лиц Гомера (Вовка) с художественной точки зрения неоправдано. Ведь, как сказал бы Шаан Шахнур: «Не все, что написано, произнесешь, как и не каждое слово напишешь». Пусть не покажется, что мы стремимся к национальному консерватизму за счет логики. Отнюдь нет. Неприглядная сторона жизни имеет право быть представленной, если, конечно, это делается художественно. В противном случае произведение, говоря словами Паруйра Севака, станет утомляющим глаз и оскорбляющим слух разнузданным воображением, отвергающим душу и чувства.

Фактическим свидетельством приемлемой дозы вульгарности можно считать один из эпизодов фильма Генриха Маляна «Мы и наши горы». В сцене купания Авака (А.Шеренц), когда Ишхан (Мгер Мкртчян) со смехом говорит: «И жену хочет, и бесплодную хочет, да и с прелестями», у зрителя возникает желание хорошенько посмеяться, и ничего более. Театральный коллектив же не отступает от своего и избирает сквернословие в качестве инструмента типизации образа Глеба - одного из героев пьесы, старожила депо, объясняя это тем, что того требует эстетика литературной основы (чернуха). В российской действительности матерные слова и выражения не режут слуха, вместе с тем мрачные стороны жизни русского народа высвечены и в пьесе Максима Горького с красноречивым названием «На дне», в котором, однако, не применяется прием, нацеленный на привлечение внимания зрителей с помощью непристойных выражений. Вообще-то добиться органичной постановки диалогов с использованием ненормативной лексики – дело весьма непростое, требующее предельной осторожности. Образно говоря, ты работаешь с открытым нервом. Не случайно, что не утратившие профессионального чутья режиссеры и актеры, чувствуя, что их творческие способности не позволяют им художественно воспроизвести вульгаризмы данного произведения, вполне разумно выносят их в подтекст. Между тем Ованес Текгезян, работая над переводом сигаревской пьесы, сохранил особенности языкового мышления человека, находящегося на дне жизни, превращая грубый лексикон в своего рода репродуктор внутреннего уродства. И поскольку вышеназванные стилистические погрешности в драме Сигарева не внушают доверия с художественной точки зрения, играющий Глеба одаренный актер Ваагн Галстян, воплощая образ старожила депо, терпит неудачу в «нейрохирургической» части. То, что он произносит, можно услышать на каждом шагу на улице, а это не для сцены. Ситуация в отснятом Фрунзе Довлатяном фильме «Одинокая орешина» далека от концепции применения выразительных средств, содержащих прихоть достижения большей художественности. Когда Размик (Армен Джигарханян) кроет матом Лака Сирака, ты не испытываешь никакого дискомфорта, более того, был бы не прочь присоединиться к этим «комплиментам». Злые козни и подлость Сирака на протяжении всего фильма вызывают у зрителя стойкую неприязнь к этому персонажу, и он уже внутренне готов к тому, чтобы услышать матерное выражение, которое в данном случае вполне естественно. Это убедительно еще и потому, что в соответствии с армянским менталитетом, армянин должен иметь очень веские причины обматерить кого-то. Итак, постепенное накопление отрицательных эмоций психологически подготавливает зрителя к такому всплеску.

Сценическим подтверждением сказанного является интерактивная постановка «Свободная пара», осуществленная Сержем Мелик-Овсепяном. Экстраполируя пьесу итальянцев, супругов Дарио Фойи и Франки Марки, на армянскую действительность, Мелик-Овсепян проявляет режиссерское мастерство, ведь известно, что с точки зрения морально-психологических качеств армяне и итальянцы во многом схожи. Проще говоря, итальянцы – это европейские армяне, мы же порой производим впечатление восточных итальянцев. Тут может возникнуть вполне резонный вопрос: в чем же это европейцы похожи на армян, да к тому же с точки зрения морали? Но когда вспоминаешь главного героя романа Марио Пьюзо «Крестный отец» Витторио Корлеоне, не простившего своего сына за то, что он затащил в постель сразу двух блудниц, все сомнения отпадают. Итак, межличностные отношения армянской свободной пары: жена материт мужа, который после многочисленных измен пытается вступить с ней в любовную связь. Безусловно, эта сцена не ласкает слух, поскольку тут есть постановочные недостатки. Кстати, подобную же, но гораздо более грубую сценическую картину мы наблюдаем в постановке «Фельдфебель Баттерфляй» по мотивам пьесы другого итальянского автора Кавози, осуществленной Русским драматическим театром имени Станиславского. Первый акт завершает сцена изнасилования на столе гостиной. Однако эта пьеса была поставлена тремя режиссерами-соавторами, и непонятно, в какую сторону этого режиссерского треугольника должна быть направлена стрела театральной критики. Как бы то ни было, сценический визуальный недостаток этой мизансцены не мешает Ануш (Нарине Григорян) произнести адресованный мужу «комплимент» таким тоном, как будто это так и должно быть. Однако смачная ругань, звучащая из уст мужа (Сергея Амбарцумяна) в адрес вероятного любовника жены, как-то самоцельна, неестественна: нет психологического напряжения, подготавливающего зрителя к этому и как бы оправдывающего этот шаг. Из этого следует, что если непристойное выражение из уст женщины звучит более естественно, чем из уст мужчины, тут все дело в толковании. Особенно если учесть один немаловажный нюанс: непристойные слова произносит не проститутка или какая-то уличная торговка, а домохозяйка. Данное обстоятельство, вне всякого сомнения, говорит об актерском мастерстве, ведь в исполнительском плане крайне сложно произнести устами порядочной женщины непристойные слова так, чтобы не выйти за рамки приличия. Не будем забывать и о том, что даже ругань из уст аморальных героинь удается не всем нашим актрисам и звучит неестественно.

Не так давно мы наблюдали нечто подобное в постановке драмы Василия Сигарева «Семья кровопийцы», которую осуществил Григор Хачатрян. Приведенные, а также другие неудачные примеры облачения вульгарности в художественную форму являются следствием непонимания того, что все, что оказалось на сцене, не может не подчиняться законам театра. Законы, среди которых одним из самых существенных, если не самым главным, является чувство меры – залог гармонии жизни и искусства. Именно игнорирование этого постулата поставило Нарине Григорян в начале спектакля в безвыходное положение. Когда муж говорит жене о своем безграничном уважении к ней – в качестве смягчающего свою вину (наличие любовниц) обстоятельства – она отвечает ему: «Засунь свое уважение знаешь куда!». В случае женщины это такое выражение, при облачении которого в художественную форму не помогут ни природный талант, ни богатый жизненный опыт, ни что-либо другое, ибо в армянской культуре такое, образно говоря, не может претендовать даже на роль пасынка. К счастью, режиссерский опыт актрисы и на этот раз помог ей не изменить чувству сценической органичности. Дабы спасти положение, она, воспользовавшись интерактивностью представления, обратилась к несколько подавленным, что вполне объяснимо, зрителям, прося их о снисходительности: «Извините, вышло вульгарно, но…». Получается, что мы имеем дело с той разновидностью вульгарности, выведение которой из глубин подсознания делает спектакль бедным в плане внутреннего содержания; речь об армянской сцене, однако для французского театра это обычное явление. Данная ситуация, следует полагать, обусловлена тем, что Серж Мелик-Овсепян – французский армянин, что позволяет нам предполагать, что является он носителем системы ценностей европейского театра. Тем более что из представителей армянского театрального сообщества подобные  непростительные сценические погрешности допускали и двое других наших «французских» соотечественников. Нарек Дурян, весьма ярко и колоритно исполняющий одну из главных ролей в своей постановке «Тетушка из Парижа», также не делает выбора в средствах, дабы выделить комическую сторону представления. Желая позлить младшего товарища, он начинает проявлять напускной интерес к прелестям его любимой девушки. Намекая на ее груди, он озорным тоном говорит: «Сожму снаряды…». Хотя нужно сказать, что г-н Дурян, проявив профессиональную добросовестность, признался в телеэфире, что «кассовое» мышление порой заставляет режиссера поступаться собственными принципами и  прибегать к дешевеньким приемам. Однако же осознание вины лишь смягчает, но не снимает ее. Здесь стоит сказать, что дуряновский прием эстетически перекликается со строками Нагаша Овнатана:

 

«Новозрелые шамамы твои прекрасны,

Но боюсь, что завянут, оставаясь нетронутыми,

Не покажешь их мне, пребудешь в печали...

Я тоскую по ним, прикоснуться хочу».

 

«Увы, нет покоя мне из-за шамамов твоих!

Дай мне дотронуться и ласкать их.

Продам себя, взамен куплю бахчу твою.»

Не чурается грубого юмора и Вардан Петросян, сам пишущий сценарии для своих памфлетно-фельетонных моноспектаклей. Нужно сказать, что никакой необходимости в этом у талантливого актера нет. Скажу больше, грубая комедия, искусственно синтезированная, не только не дает никакой пользы, но и вредит общему делу. Напоминающий эстетическую «заплату» сценический материал как бы обесцвечивает фейерверк пластики и внутреннего перевоплощения артиста, заполняющего сцену своим одиночеством. Сцену из спектакля «Любовь и ненависть», где артист рассказывает замешанный на политической аллегории анекдот про семью, описывая при этом подробности интимной жизни родителей, можно считать ущербной, затеняющей все достоинства этого представления. Тем не менее сам актер, прекрасно понимая, как специалисты относятся к порокам, пустившим корни в отечественном сценическом искусстве, деликатно заметил в телеэфире, что армянский зритель еще не готов к тому, чтобы слышать ругань и другие подобные вещи со сцены. И очень хорошо, что мы не воспринимаем неприкрытую вульгарность, являющуюся своего рода идейным вкладышем эстетики европейцев и американцев, считающих гомосексуализм вполне нормальным явлением. Их искусственный, синтетический вкус никак не окажет на нас благотворного влияния, а только приведет к гибельной деградации нашего богатого мировосприятия, имеющего густую эмоциональную подпитку.

Повышающим коэффициент реалистичности предсуждения, если можно так выразиться, является спектакль из Грузии, политического приемыша Запада, который был представлен в рамках международного фестиваля «Ай фест». Во время представления молодой человек надувает презерватив. Такая вульгарность не вписывается в рамки логики и никак невозможно понять, где и как должна проявиться польза от подобной нравственной аморфности.

Классическим примером дурного культурного прогресса можно назвать представленный в Ереване спектакль «Войцек» в исполнении харьковской театральной труппы из Украины, бывшей «оранжевой» прислужницы США. Правда, режиссерский профессионализм в постановке массовых сцен может вызвать только добрую зависть, однако привлечение зрительского внимания наготой женского тела делает представление в эстетическом плане сверхэротичным. Главная героиня, вроде бы не испытывающая чувства враждебности к нормам приличия, вдруг ни с того, ни с сего (уверены, по указанию режиссера) решает удивить зрителя своей пышной грудью, а потом, не довольствуясь этим, продемонстрировать еще и то, что находится поблизости. Надеемся, сексуально озабоченные люди не станут возражать против того, что в историческом прошлом подобной пластикой людей развлекали певички, нагие от шеи до пояса, постоянные участницы дворцовых пиршеств и застолий. По сути дела, именно в те времена попытка театрализации, иными словами, превращения в составную часть театра  сценического предшественника стриптиза привела к его изгнанию из театрального искусства. Когда эротическая пантомима стала поднимать голову в Древнем Риме, ее через какое-то время запретили. Причина этого заключается, пожалуй, в том, что в театре (в отличие от кино) аудиовизуальное восприятие человека находится в несколько иных условиях, поскольку действие происходит в данную минуту, вживую. Сегодня, чтобы не чувствовать себя неловко при виде наготы, если, конечно, речь идет не о каких-то увеселительных мероприятиях, нужно по меньшей мере быть папуасом или членом племени каннибалов из австралийских джунглей. Вернемся ли мы к такому полупещерному существованию, покажет время. Однако уже сегодня очевидно, что пассивная терпимость нашей театральной среды вызовет в недалеком будущем необходимость в создании энциклопедии вульгаризмов на столичных подмостках.

Share    



Оценка

Как Вы оцениваете статью?

Результаты голосования
Copyright 2008. При полном или частичном использовании материалов сайта, активная ссылка на Национальная Идея обязательна.
Адрес редакции: РА, г. Ереван, Айгестан, 9-я ул., д.4
Тел.:: (374 10) 55 41 02, факс: (374 10) 55 40 65
E-mail: [email protected], www.nationalidea.am