Главная страница
Главная страница
Հայերեն | Русский    Карта сайта
RSS News RSS
  От издателя
Ретроспектива Ретроспектива
Хроника месяца и обзор номера Хроника месяца и обзор номера
Мир за месяц Мир за месяц
Жемчужины отечественной мысли Жемчужины отечественной мысли
Политика Политика
Геополитика Геополитика
СНГ СНГ
Государство и право Государство и право
Общество и власть Общество и власть
Экономика Экономика
Полемика Полемика
Наука и образование Наука и образование
Культура и искусство Культура и искусство
История История
Город и провинция Город и провинция
Политические портреты Политические портреты
Воспоминания Воспоминания
Цитаты от классиков Цитаты от классиков
Пресса: интересное за месяц Пресса: интересное за месяц

 Статьи


Культура и искусство

Культура и искусство
Июль 2012, N 4

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Роман

Анаит Топчян

Спасибо моим друзьям и особенно недругам,

что заставили меня написать этот роман.

Анаит Топчиян

История – это роман, который был.

Роман – это  история, которая могла быть.

Эдмон Гонкур

 

Под конец вечерних сводок новостей, передаваемых по Национальному Телевидению Армении, неоднократно повторенных и успевших уже за несколько часов устареть, во весь экран появилась фотография известной Актрисы А.Т., и за кадром прозвучало следующее сообщение:

«Сегодня, 21-го августа, в 15.35 по местному времени, в самолете швейцарской авиакомпании «SUISSEALPE», летевшем из Цюриха в Ереван, должна была находиться известная Актриса А.Т. За два часа до вылета она зарегистрировала свой билет, сдала багаж, однако среди пассажиров ее не оказалось. Громкоговоритель на разных языках, в том числе и армянском, неоднократно повторял приглашение на посадку, однако А.Т. так и не объявилась, вследствие чего самолет улетел без нее.

Ее чемодан марки «Самсонит» тут же был «извлечен» из самолета и передан в антитеррористическое отделение Цюрихской полиции. Результаты расследования пока не известны.

Ее исчезновение очень обеспокоило правоохранительные органы Швейцарии. Почти все телеканалы сделали по этому поводу сообщение, показали фотографии Актрисы, даже эпизоды из фильма, в котором она недавно снялась в Германии, и попросили знающих что-либо о ней или видевших ее тут же сообщить в полицию.

Мы в свою очередь также просим находящихся в Швейцарии наших телезрителей, всех, кто после 15-ти часов среднеевропейского времени видел А.Т., позвонить в полицию Швейцарской Конфедерации или Консульство Республики Армения в Швейцарии».

Перепуганное лицо дикторши, то, как она постоянно сбивалась и глотала слова, читая сообщение (свидетельство того, что текст был передан ей в последний момент, и она не успела с ним даже ознакомиться), оставляло на зрителя довольно мрачное и тревожное впечатление. Крупный план во весь экран ее портрета, из черно-белого исторического фильма, снятого в 60-е годы (восемнадцатилетняя А.Т. исполняла в нем роль юной княгини), уводящего в далекое прошлое, грустная улыбка актрисы создавали настроение безвозвратной утраты. Будто речь шла не об очередной  выходке своенравной «дивы», а о трагическом событии.

 

***

- Только марша Шопена не хватает, - бросила она и выключила телевизор.

Затем, уставившись на пустой экран, добавила:

- И не надейтесь, не доставлю я вам этого удовольствия.

Она уже в клинике. В одной из отведенных для нее комнат. Часы показывают 12.30. Тревожное собщение предыдущего дня обогатилось некоторыми деталями: муж Актрисы с непроницаемым лицом отвечает на не совсем корректные вопросы назойливой журналистки: «Правда, что вы подали в суд на развод?» - «Зачем подавать в суд, если мы, фактически, разведены?» - «Говорят, вы продали вашу квартиру за 100.000 долларов одному персидскому бизнесмену». «Да я бы за свою квартиру даже 1000 не дал…». В конце беседы он подтвердил, что жена его на самом деле неожиданно позвонила перед самым вылетом и сообщила, что приезжает. «Значит, вы знали, что она не приедет?» - «Почему вы так думаете?» - удивленно спрашивает муж. Лицо его насторожилось. «Потому что не пошли встречать, вероятно знали, что ее нет в самолете?» - продолжала забрасывать вопросами тележурналистка.

Второе известие, полученное из Цюриха, прибавило мистики этому загадочному исчезновению. Около 15-ти часов Актрису, говорившую по телефону, видели  на территории аэровокзала. «Но не в этом мистика, - счел необходимым уточнить журналист, - а в том, что в тот же день полиция Цюриха обнаружила сотовый телефон Актрисы в пивной на Банхофштрассе в руках у семнадцатилетнего албанца. Последний утверждает, что нашел телефон в кафе аэровокзала».

Албанец говорил правду. Я действительно оставила телефон в кафе, прямо на столике, между тарелкой и пивным бокалом. Даже прикрыла салфеткой, чтобы не сразу нашли и не помчались вслед возвращать находку. Вспомнила этого парня: он сидел за столиком напротив. Уходя, краем глаза видела, как он якобы так, между прочим, невзначай подошел к моему столу и, воровато осматриваясь, сунул телефон в карман. В этот момент громкоговоритель уже в пятый раз (в этот раз на армянском) приглашал меня на посадку.

Я безразлично прошла сквозь толпу провожающих и провожаемых, вышла из здания аэропорта и села на поезд. Через полчаса буду в Лозанне, а оттуда до клиники, вероятно, пару минут езды, конечно же на машине доктора Тесье.

На вокзале меня встретил молодой человек лет тридцати, очень похожий на доктора, но лет на десять моложе. «Сам себе сделал операцию…», - пронеслось у меня в голове.

- Тристан Тесье, - представился он. - Брат доктора.

Клиника находилась в Лютри, в одном из пригородов Лозанны, недалеко от озера.

…С доктором я познакомилась в Женеве на великосветской вечеринке. Приглашенные были в основном из театральных и киношных кругов, среди них – известные писатели, художники, журналисты… Это была не совсем обычная вечеринка, она была окутана некой таинственностью, даже имела название: «New Look». Именно эти два слова большими красными буквами были вытиснены на приглашении, в котором, в частности, сообщалось: «Мсье и Мадам такие-то… покорнейше просят Вас присутствовать на открытии «Нового Образа» Элизабет. Просьба явиться в подобающем случаю вечернем костюме, по возможности экстравагантном».

Элизабет была хозяйкой дома, моей подругой, восходящей звездой одного из театров Женевы. Ее популярности в какой-то мере способствовала и я. После публикации моей рецензии в одной очень престижной русской газете труппу пригласили на Московский театральный фестиваль, где она удостоилась высокой награды.

Приглашение было разослано за три недели до вечеринки, и мы, в кругу друзей, пытались разгадать, что бы это значило: «Новый Образ»? Посвященный в семейные тайны моей подруги журналист сообщил, что Элизабет сейчас снимается в немецком телесериале в Мюнхене, и что «Новый Образ», по всей вероятности, ее новая роль, и что возможно, они просто хотят отметить в дружеской атмосфере эту ее несомненную удачу, -  ведь не шутка! -  она получит за эту роль три миллиона евро.

Однако, как выяснилось, к кино это не имело никакого отношения.

Гости уже полчаса как собрались. Элизабет, однако, не было. Муж сообщил, что она вот-вот появится. И действительно, через несколько минут свет внезапно погас, и под торжественные звуки музыки, в полумраке, Элизабет медленно стала спускаться по лестнице, со второго этажа. Когда она наконец спустилась в салон и оказалась в окружении гостей, свет так же внезапно зажегся.

Все ахнули, после чего раздались аплодисменты и возгласы восхищения.

Элизабет трудно было узнать - это была совершенно другая женщина. Действительно «New Look»! Потрясало не только ее преображенное лицо, но и вся она: тело, фигура, у нее изменилась даже пластика, движения стали мягкими и величественными - раньше она была какая-то угловатая и резкая. Казалось даже, что если заговорит, то мы услышим совершенно другой голос, по меньшей мере другую интонацию. И действительно, покружившись в центре салона, так чтобы все ее одинаково хорошо видели, она обратилась к присутствующим голосом, который был всем знаком и одновременно не знаком.

- Дорогие друзья, перед вами я, Элизабет… И этой фантастической метаморфозой я обязана…

Она показала в глубину салона, где, прислонившись к стене, с бокалом в руке стоял незнакомец.

- Разрешите представить чародея… Доктор Тесье!

Это был мужчина лет пятидесяти с выражением решительности на правильном лице. Он остается стоять у стены и принимает аплодисменты сдержанными поклонами головы. Элизабет продолжает представлять доктора:

- Я уверена, что многие женщины пожелают стать его пациентками, однако, увы, в ближайшие два года он занят… Не так ли, доктор?

- Пожалуй… - продолжая кланяться, отвечает доктор.

И действительно, добрая половина присутствующих женщин готова была сию же минуту отдать себя во власть этого замечательного доктора, вторая же  –  возможно  со временем… Поэтому не случайно, что все женщины устремили свои восхищенные взоры на него, мужчины же не отрывали глаз от его творения – прекрасной Элизабет. Она стала типом женщины, у которой нет возраста. Теперь она спокойно могла играть роли молодых, хотя по паспорту ей было ровно сорок.

Свои сорок я давно перешагнула и стремительно приближалась к пятидесяти, поэтому было естественно, что и я уже подумывала о подобной операции, конечно же как о чем-то призрачном, иллюзорном, отдаленном во времени… Однако сногсшибательное преображение Элизабет подстегнуло мое желание, хотя оно, как и прежде, оставалось в пределах мечтаний… Да, об этом я могла только мечтать… Поскольку, кроме очереди в два года, существовала еще более непреодолимая преграда… Представляю, сколько могла стоить подобная операция!

…Я не почувствовала, как оказалась перед доктором. Он улыбнулся, затем, пронзив меня взглядом, сказал :

- Мадам, вот уже час,  как я наблюдаю за вами. Вы актриса?

- Да, доктор… Однако простите, если б вы были режиссером, я бы поняла, почему вы меня изучаете… Но в вашем случае… и с очередью в два года?..

- Два года - это вымысел Элизабет. И потом, некоторые  обстоятельства заставляют меня отнестись к вам иначе…

- Интересно, что это за обстоятельства? - с нескрываемым удивлением спросила я.

- Во-первых, вы армянка…

- У вас особая любовь к армянам?

- Я бы не сказал – любовь… - улыбнулся доктор. – Скорее ­ обязанность…

- Вы очень загадочный…

- Нет ничего загадочного, мадам. Все очень просто: у меня жена наполовину армянка, с материнской стороны. - Затем, как бы доверяя мне тайну, добавил: - И лучшие ее качества именно с этой стороны…

- Какие еще обстоятельства?

- О! Это долгий разговор… Объясню в двух слова: своих пациентов я выбираю сам, а не наоборот.

- Но это негуманно, - вспыхнула я.

- Если б я был обыкновенным хирургом, это действительно было бы негуманно, но я не лечу людей, я делаю их красивей, я меняю им внешность. Моя миссия эстетическая, поэтому, как любой другой художник, я имею право свободного выбора…

- Ах  вот как!

- Видите ли, я смотрю на женщин… кстати, я оперирую только женщин… я смотрю на женщин, простите, как на сырье, как скульптор смотрит на глыбу мрамора, из которой можно сотворить гениальную скульптуру, если убрать все лишнее…

- Но мы уже сотворены.

- Вы правы, и тем не менее, смотрю я на вас и вижу, что творчество можно продолжить…

- У меня… некрасивое лицо? - опять вспыхнула я.

- О чем вы говорите, мадам! Любая женщина мечтала быть иметь такое лицо, как у вас…

- Благодарю, значит, вам остается лет на десять продлить эту красоту…

- Для подобной операции вы можете найти себе множество других хирургов, которые небольшим вмешательством омолодят ваше лицо, однако у меня иная миссия…

В глазах у него появился странный блеск.

- Как вам объяснить? Я сегодня смотрел на вас и видел множество лиц, одно интереснее другого… Вы замечательное сырье… Извините… Есть приятные, симпатичные женщины, но их лица ничего не говорят моему воображению. Тогда как ваше!.. Я представляю вас после моей работы… Сегодня вы все восхищались преображением Элизабет, но уверяю - ваше будет еще более впечатляющим… Просто потрясающим…

Он говорил вдохновенно, азартно и в тоже время сдержанно. Под притягательной мужественной внешностью скрывалась глубокая и уникальная натура. Именно о таких мужчинах мечтают женщины.

- Вы сказали «обстоятельства»… Какие еще? - допытывалась я.

Он улыбнулся и достал из внутреннего кармана фотографию.

- Вы очень похожи на мою жену.

Женщине на фотографии было не менее сорока. Она не была красавицей, но что-то жутко притягательное было в ее облике... Черты ее лица, отдельно взятые, я бы не сказала, что похожи на мои, однако в выражении было нечто действительно мое, можно было даже сказать, что эта женщина - я, скорее, один из воплощенных мною образов... И если бы я представила эту фотографию, как одну из своих ролей, вряд ли кто-либо мог в этом усомниться.

- Это фотография десятилетней давности, - счел необходимым уточнить доктор. - Ей здесь тридцать девять лет. Мы одного с ней возраста.

- Мы? Вы имеете в виду и меня?

- Несомненно, мадам, - ответил доктор. - Я могу почти безошибочно определять возраст женщин… Профессиональный навык, но и обязанность, ведь мне нужно знать, на сколько лет я должен омолодить свою пациентку.

- Если речь обо мне, то - на десять… Жаль, что у меня нет с собой фотографий десятилетней давности, в следующий раз обязательно принесу...

- Не нужно, мадам… Когда я говорю, что вы на десять лет станете моложе, это не значит, что станете такой, какой были десять лет назад… В эту реку уже не войти, да и не имеет смысла. Вы уже там были, зачем себя повторять? Молодейте, меняйтесь двигаясь вперед, обретая новую сущность, принимая, наконец, новый облик, новый образ…

Он говорил вдохновенно, смотрел на меня, но взгляд его был устремлен куда-то далеко, и мне показалось, что если вот так вот, несколько часов, несколько дней подряд буду слушать его, то уже только от этого преображусь… И не только внутренне, но и внешне. И действительно, я чувствовала, как во мне рождаются новые, незнакомые доселе эмоции и какое-то странное возбуждение…

Считая нашу беседу завершенной, он протянул мне свою визитку и попросил мою.

- В ближайшие недели не обещаю, - сказал доктор. - Однако не думаю, что наша встреча очень задержится.

 

***

Клиника была точно такой, как я себе представляла. Глядя на визитку доктора, я пыталась найти на карте местоположение этого заведения и представляла, какой белизной сияют ее палаты. Оказалось, что все именно так, и даже более того…

- Больничных палат у нас не много, всего лишь четыре: две смотрят на озеро, две другие - на горы, - объяснил мне брат доктора. - Выбирайте какую хотите, тем более что вы будете здесь единственной пациенткой.

Доктора нет. Он вернется из Парижа завтра, откуда, прямо перед моим вылетом, и позвонил мне на сотовый, сообщив, что у него изменились планы, и что в ближайшие недели он свободен, так что мне нужно поспешить воспользоваться моментом…

Во всех комнатах на стенах висели огромные фотографии жены доктора. Высококлассные портреты, представляющие различные душевные состояния. Интересно, давно они здесь висят?.. Какая в общем-то разница… Я внимательно смотрю… Мы действительно с ней в чем-то схожи!

Может, как говорил доктор, никакой операции и не будет, может, вот так, дни напролет, в течение нескольких недель, капля за каплей, буду меняться внутренне, и эта перемена отразится на моем лице, и я стану новым человеком, Новым Образом?.. Но неужели это так просто? А мое прошлое, наследственность, привязанности, любовь и ненависть, моя родина, нация?.. Что станет со всем этим?.. Это все тоже изменится, или останется прежним, только под новой оболочкой?.. Или исчезнет?..

 

***

Я уснула удивительно глубоким сном. Давно так не спала! Видела какие-то странные сны, слышала волшебные звуки, чарующую музыку… Проснулась с невероятным ощущением легкости, с радостью на сердце. С превеликим удовольствием насладилась завтраком, который был подан, как только я вышла из душа.

Доктор прибудет после полудня. До этого еще много времени…

Беру первое попавшееся DVD. О боже, на коробке опять жена доктора, та самая фотография, которую я видела в доме у своей подруги.

Включаю. На экране появляется ее имя: Доминик Тесье. Потом заглавие, точнее, заповедь: «Возлюби ближнего своего». Наконец на экране появляется сама Доминик, крупным планом, и я вздрагиваю: мне кажется, что она говорит моим голосом… «Возлюби ближнего своего… Эту заповедь мы слышим с самого нашего рождения, часто повторяем ее, призываем, требуем от всех, но скольким из нас понятен истинный смысл этих слов, сколькие из нас следуют этому совету и на самом деле любят своего ближнего?..

Вы обращали внимание на лица стариков? На них в основном смирение и доброта, иногда - страдание и горе, обреченность… Со временем наше лицо становится зеркалом не только нашей жизни, но и нашей сути, - образно говоря, наш внутренний мир становится внешним. Наше нутро выходит наружу и отпечатывается на лице.

Но встречаются пожилые люди, на лицах которых разлиты злоба и желчь. Такими они были всю жизнь, но теперь их нутро всплыло наружу, и они уже не в состоянии скрывать своей сути. Одна известная актриса в молодости играла невинных и ангельских героинь. С возрастом на лице ее появилось нечто дьявольское, и это было не только…»

Выключаю. Не могу это слушать. Беру остальные. На всех тот же портрет. И нумерация: римские цифры. Названия: «Законы духовного совершенства», «Познание внутреннего мира», «Как изменить себя», «Как стать молодым», «Как самоусовершенствоваться», «Ритуал трансцендентальной магии» и т.д.

Смотрю в книжный шкаф. Не густо. Пять-шесть книг. Автор всех -Доминик Тесье. Заглавия: «Люби своего ближнего», «New Look», «Ищите ребенка внутри себя», «Пробудите ваши внутренние ресурсы», «Восторг души» и т.д. Вероятно, легче будет читать, чем слышать из чужих уст собственный голос. И уже хотела было взять одну из них, как зазвонил телефон. Это был доктор.

- Доброе утро, мадам А.Т. Надеюсь, вы хорошо спали…

- Мало сказать, хорошо.

- Прекрасно! Хотели бы сегодня в час дня пообедать со мной… в клинике?

- С удовольствием.

Во время обеда он рассказывал о своем путешествии, о каком-то научном симпозиуме, посвященном будущему человечества.

Я резко его прервала:

- Вы знаете, что швейцарская полиция ищет меня?

Он громко рассмеялся:

- Надеюсь, вы не ограбили банк?

- И не магазин.

- Значит, остается …

- Убийство, - решительно заключила я.

- Прекрасно! - опять рассмеялся он. - Значит, вы вовремя пришли ко мне. Они вас тут не найдут. А пока будут искать, вы станете совершенно другой.

- Тем более, что я не оставила никаких следов.

- Обожаю красивых и умных женщин.

После обеда, когда мы пили кофе, он в общих чертах представил свой метод :

- Принцип следующий: по-возможности больше слов и меньше ланцета...

- А бывало, чтобы ланцет вообще не употреблялся? - спросила я.

- Пока нет, но я к этому стремлюсь.

- И вы думаете, что это возможно?

- Теоретически возможно, если пациент пожелает, если поможет мне…

Он неожиданно замолчал, затем вдохновенно продолжил, как при первой нашей встрече:

- Вы сразу коснулись сути, поскольку уже стали преображаться. Я сейчас вам покажу кое-что…

Мы вошли в темную комнату без окон, в которой стоял оптический прибор, рядом - два стула, а на противоположной стене висел экран.

Передо мной было установлено зеркало в рамке, которое, однако, ничего не отражало. Странно, оно как-будто похищало изображение, поглощало его. Я даже впала в легкую панику: мне показалось, что если сейчас посмотрю в нормальное зеркало, то не увижу своего лица…

Однако доктор, сидящий перед щитом, сразу же успокаивает меня: он включает аппарат, и я вижу себя на экране, крупным планом, во всех деталях и мельчайших подробностях: виден каждый волосок… Я без макияжа, это обязательное условие: в течение месяца на лице моем не должно быть никакой косметики. Я завороженно смотрю на себя и вижу, как буквально за несколько секунд у меня меняется выражение лица… Потом на экране появляется совсем незнакомая женщина… Неужели это я? Слышу голос доктора, я совсем забыла о его существовании:

- В эту рамку вставлена обогащенная невидимыми электродами мощная линза, которая не только увеличивает все подробности лица, но и записывает то, что находится по ту сторону, за лицом, иначе говоря, проникает в душу и выявляет то, что пытается спрятать лицо. Скажем, вы боитесь, но пытаетесь за беспечной улыбкой скрыть это. А теперь постарайтесь искренне ответить на каждый мой вопрос.

Казалось, что я попала в волшебное царство. Доктор давал мне установки, инструкции, наставления, совершенно различные, порой противоречивые. «Вспомните самого ненавистного вам человека». «О, их много!». - «Вспомните ваш первый оргазм…». - «Я бы предпочла не вспоминать, а испытывать…». - «Ваша самая большая потеря?». - «Одним словом трудно объяснить». - «И тем не менее… ». - «Не заставляйте…». - «Не я заставляю, это наш метод заставляет…». Я как будто уперлась в стенку, во мне совершенная пустота. Вижу на экране крупную слезу, которая скатывается по моей щеке. Свет неожиданно зажигается, изображение исчезает. Конец?..

- Почему выключили? - спрашиваю.

- Он сам отключился.

- Действительно?

- Да… потому что не получил от вас ответа. Кстати, это первый случай… - Он замолк и с интересом посмотрел на меня. - А что вы хотели сказать? Ваша самая большая потеря…

- Их много - не одна, не две… может, три… Во-первых, те тридцать пять лет, что отняли у меня, пятнадцать лет, что прожила здесь, и предстоящие годы, что должна прожить… неизвестно сколько и где…

- Значит, вы считаете потерянными не только прожитые годы, но и те, что предстоит прожить? Я вас правильно понял?

- Вы правильно поняли.

- Независимо от того, где?

- Независимо от этого, - отвечаю я.

- В таком случае, почему вы хотели лететь в Ереван?

Не знаю, что на это ответить. Как будто меня в чем-то уличили.

- Будьте искренни, - настаивает доктор.

- Не могу не поехать… У меня там родные…

- Что касается прошлого - понимаю, - после недолгого раздумья соглашается доктор. - Что касается настоящего, могу кое-как понять, но ваш пессимизм в связи с вашим будущим для меня абсолютно неприемлем.

- Можете изменить мое будущее?

- Будущее я не могу изменить, но могу изменить ваше отношение, ваш взгляд на будущее. А может, и на прошлое… Поймите, главное не то, как вы воспринимаете мир, а то, насколько ваше восприятие делает вас счастливой…

 

***

Мы опять в темной комнате без окон. Экран поочередно демонстрирует мои «внутренние» и «внешние» состояния.

- Вы уникальная личность, - говорит доктор. - Нет почти никакой разницы между вашим внутренним и внешним состоянием…

- Это хорошо или плохо?

- Это очень хорошо, но жизнь таких людей, как вы, превращается в ад. «Mundus vult decipi», - говорил Кьеркегор. - «Мир хочет быть обманутым».

- Но я не хочу быть обманутой.

- Не обманывайтесь, но и не стремитесь переубеждать обманутых, иначе окажетесь в пустыне, в совершенном одиночестве…

- Я уже в пустыне.

- Поэтому и считаете все потерянным… а точнее, все потерявшей…

- Какая разница?

- В первом случае – это форс мажор, непреодолимая сила, а во втором – ответственной и виновной за потерю являетесь вы сами. Вы сами теряете, отказываетесь от того, что у вас есть.

- Отказываюсь, потому что ничего не вижу впереди…

- Измените свой взгляд…

- Значит, стереть все и начать с нуля? - спросила я.

- Не нужно стирать, да и не сможете… Просто измените свое отношение ко всему этому.

Мы продолжали смотреть на мои ответы-выражения. И я действительно заметила нечто совершенно новое, пусть ничтожное, едва уловимое, но проведенные здесь двадцать четыре часа уже оставили след на моем лице.

 

***

Для меня больше не существует зеркал. Даже в ванной нет. Если удачно выйду из этого испытания, напишу книгу: «Женщина без зеркала». Прекрасное название. Я сейчас вдруг стала вспоминать и считать, сколько раз в день я смотрелась в зеркало. Я имею в виду не только мои домашние зеркала (в последнее время увеличительные) или зеркало в сумочке. Я имею в виду все мои зеркальные отражения. Например, на моей улице есть два магазина, в зеркальные витрины которых я то и дело смотрелась, по меньшей мере дважды в день, без какой-либо надобности, просто так, чтоб увидеть себя... Меня лишили меня… Как может женщина жить без зеркала? Тем более такая женщина, как я? Нет, речь не о какой-то там исключительности, а, если хотите, об экзистенциальном... Название книги в таком случае должно быть чуточку иным: «Женщина до зеркала и после него». Я имею ввиду изобретение зеркала, до и после. До изобретения зеркала женщина могла видеть себя в гладкой зеркальной поверхности воды -   обманчивое и эфемерное отражение. Революция началась с того момента, когда зеркало сделалось бытовым предметом, вошло в дом и стало доступным в любой момент. Женщина родилась не из Адамова ребра, а из вошедшего в дом зеркала. Меня сейчас отбросили в пещеру. Однако женщины находчивы: наберу в раковину воды и буду смотреть на свое отражение, как первобытная...

 

***

- Вы знаете эту женщину?

Уже две недели, как я здесь. Под наблюдением доктора. В прямом и переносном смысле. Нет, я бы не сказала, что это тюрьма. Когда я попыталась слегка воспротивиться, доктор хладнокровно ответил: «Никто вас тут насильно не держит, вы можете в любую минуту уйти». Затем, в шутку, добавил: «Наконец-то полиция узнает, где вы скрывались». Он повторил вопрос :

- Вы знаете эту женщину?

Вероятно, я очень задержалась с ответом. Знаю, конечно, но почему-то  медлю с ответом. Если бы это был кто-то действительно незнакомый, я бы просто ответила: «Нет, впервые вижу».

Однако передо мной мои фотографии двухнедельной давности, сделанные в тот самый день, когда мы вошли сюда, в эту темную комнату. Рядом с ними несколько моих крупных планов из фильмов, которые доктор нашел в интернете.

Я только сейчас понимаю, что значит две недели не видеть в зеркале собственного лица, и, задерживаясь с ответом, как бы хочу заполнить пустоту этих дней.

- Да, знаю.

Он выбирает две фотографии: одну ­ из последних и кадр из фильма, снятого двадцать лет назад.

- Эти тоже знакомы?

Затрудняюсь с ответом.

- Вероятно… нет.

Доктор, по-видимому, доволен моим ответом. Независимо от себя спрашиваю:

- Доктор, ваша жена еще не вернулась?

- Вернулась, - улыбается он. - Но пока она вам не нужна. Потерпите немного, вы обязательно с ней встретитесь.

Дважды в день мы заходим в темную комнату. Я устраиваюсь перед «волшебным зеркалом», а доктор - перед щитом. Он занят каким-то колдовством. Мне все еще запрещено смотреть на экран, и если даже захочу, то ничего не увижу: огромная зеркальная линза совершенно закрыла мне обзор. Я только отвечаю на вопросы, на самые разные. Могу и не отвечать, но это тоже зачтется как ответ.

- Сколько раз вы изменяли своему мужу?

- О! -  смеюсь. - Я потеряла счет…

- Вам свойствен вуайоризм?

- А кому он не свойствен?

- Есть человек, которого вам бы хотелось убить?

- Убить – нет, но наказать – да, обязательно!

- Какое наказание? Телесное?

- Скорее, моральное…

- Но есть жесточайшие преступники, как вы накажете их?

- Пожизненное заключение! И заставила бы двадцать четыре часа в сутки смотреть на портреты своих жертв.

- Хотели бы переспать со мной?

- Вне работы, пожалуй…

- Нет, сию же минуту?

- Место не совсем удобное, и потом…

- Вы подглядывали за своими родителями?

- Условия не позволяли.

- А если б позволили?

- …

- Хотели бы заняться политикой?

- Неужели я такая?..

- Вы любите рыбу?

- Только с белым вином.

- Любите украдкой пить?

- Курить - да.

- Сделали вы нечто такое, за что приходится краснеть?

- Возможно… пожалуй…

- Хотели бы измениться до неузнаваемости?

- Измениться – да, но до какой степени – не знаю.

- Хотели бы отказаться от самой себя?

- О, с удовольствием… Я так устала от себя…

- Вы довольны своей внешностью?

- …

 

***

Последние вопросы доктора были провокационными. Есть вопросы, не ответить на которые - тоже ответ. С двенадцати-тринадцати лет я тайком и подолгу смотрела в зеркало и фантазировала, представляла себя другой. То мечтала о прямом классическом носе греческих статуй, то - о взбалмошном, чуть вздернутом… Между тем, мой был каким-то нестандартным, слишком характерным… Глаза?.. Я так и не поняла, красивы они или нет? Впоследствии, когда начала краситься, они стали очень выразительными, даже красивыми, и в кино любили снимать меня крупным планом. Более или менее я была довольна своими губами и овалом лица, но в общем лицо мое мне не очень нравилось. И когда в восемнадцать лет стала сниматься в кино, у меня появилась ideé fixe обязательно сделать себе пластическую операцию. Кое-какие обстоятельства помешали осуществить это мое желание, одно из которых - появившиеся в городе женщины с обрезанными носами, точь-в-точь похожие одна на другую, потерявшие свое лицо. Будто клонированные мутантки.

От идеи пластической операции я отказалась, однако недовольство собственным лицом так и не покинуло меня. На обложках журналов публиковались мои фотографии, журналисты писали о моем таланте и красоте, а я, сидя перед зеркалом, искала изъяны...

Я всегда была недовольна собой. И не только внешностью. К моим самым блистательным успехам всегда примешивалась неудовлетворенность. Может, причиной было мое ненасытное  стремление к совершенству?

Женщина в моем возрасте уже с тревогой смотрит на свое лицо и тело, тем более если она актриса. Сколько прекрасных ролей не сыграно! И увы, знаю, что уже никогда не сыграю…

Кроме того, есть мечта об иной жизни, мечта стать другой, мечта, которая, вероятно, живет во всех нас, которая и заставила меня принять предложение доктора Тесье. Ведь я… так устала от себя... Но какой она  будет, моя новая жизнь? А как я сама ее себе представляю? Сыгранные мною на протяжение долгих лет роли в какой-то мере заменяли мне эту другую жизнь… Пожалуй, но как дорого я платила за эти редкие минуты блаженства…

Сейчас я предприняла авантюру, из которой неизвестно как выберусь…

Однако я люблю авантюру…

 

***

- Вы знаете эту женщину?

Эта женщина - я. Не сказала бы, что сразу узнала. Но узнала. Особенно в профиль. Благодаря носу. А в фас - благодаря глазам, скорее – векам. Все остальное изменилось. Особенно овал. Как будто лицо стало длиннее. Я бы сказала так: изменилась не изменяясь. Рот, например, тот же, но… появилась какая-то решительность. То же и в выражении глаз. Я бывала такой в некоторых своих ролях. Когда работаешь месяцами над ролью, внутренний мир выходит наружу и отпечатывается на лице.

У меня сотни сценических фотографий. Фотографий из жизни тоже много. Все они проходят сейчас перед моими глазами, и когда я мысленно сопоставляю, сравниваю их, то поражаюсь разнообразию состояний...

Вспоминаю такой случай. Это было давно, годы назад, в Ереване. После спектакля я, как обычно, поднимаюсь к себе в гримерную переодеться. Ко мне стучится заведующий труппой и с загадочной улыбкой сообщает, что приехавший из Москвы режиссер желает со мной познакомиться. «Вероятно, хочет предложить тебе роль в своем новом фильме». Я выхожу из гримерной и вижу поджидаю щего меня режиссера, с которым мы  хорошо знакомы: не раз встречались и в Москве, и в Ереване. Увидев меня, он онемел от удивления.

- Значит, это была ты на сцене?! - придя наконец в себя, спрашивает режиссер.

- Это была я.

- Невероятно! Ты так изменилась, что я тебя не узнал!

- Может, ты сидел далеко? - решила смягчить я его конфуз.

- Да нет же, как раз наоборот, я сидел совсем близко к сцене. И отчетливо видел лица актеров.

- Ну, тогда позволь мне сказать, что я так перевоплощаюсь, что даже такой профессионал, как ты, не узнал меня, то есть актрису… Кстати, на мне почти не было грима, внешне я почти не меняюсь…

После этого случая я действительно получила роль на Мосфильме, только у совсем другого режиссера. Почему-то тот испугался. Может, потому, что со мной все сложно: я постоянно меняюсь, трансформируюсь, не вписываюсь ни в какие клише, я неуловима, непостижима, непредсказуема… А может, потому, что был уверен, что я не стану его любовницей, - мы же были друзьями! Ведь большинство наших режиссеров, приступая к работе над фильмом, прежде всего ищут себе любовниц, а уж потом только исполнительниц ролей. Со мной эти «штучки» не проходили. И все это знали или по крайней мере догадывались…

 

***

Сейчас передо мной результат трехнедельной работы. Я с нетерпением ждала этих фотографий. Интересно, если б их показали кому-нибудь, кто меня хорошо знает, узнал бы?

- А были случаи, когда выражение лица не менялось? - спрашиваю я.

- Были.

- И как же вы тогда продолжали работу?

- Хирургическим вмешательством.

Доктор молча выбирает несколько фотографий.

- И несмотря на то, что за эти три недели вы сделали невероятный прогресс, я бы пожелал все-таки на вашем лице кое-что подправить с помощью скальпеля. А для этого мне нужно ваше письменное согласие.

Он кладет передо мной две фоторгафии:

- Это вы в первый день и сегодня.

Я потрясена. Доктор действительно чародей.

- Вас это устраивает? - спрашивает он.

- Доктор, я уже двадцать дней не видела своего лица, дайте мне зеркало хотя бы на пять минут, может, я тогда вам скажу что-нибудь определенное.

- Я знаю, что вы хотите проверить: морщины на шее и у губ. Их больше нет. Они исчезли…

Я с недоверием провожу рукой по шее и по лицу, и мне кажется, что доктор говорит правду.

- Если это так, я согласна.

 

***

Доктор доволен операцией. По его словам, дней через десять все заживет. За этот период я должна буду продолжать зубрить книжки Доминик, которые уже перечитала вдоль и поперек. Они любопытные. Мысли ее проникают в тебя, становятся твоими… Я тут сижу проникаюсь ею, а она, оказывается, все это время в какой-то африканской стране: по поручению международной правозащитной организации поехала делать репортажи о местных политзаключенных. Миссия ее уже подходит к концу, и на днях она должна вернуться. Доктор обещал устроить нам встречу у себя дома.

А между тем, с перебинтованным лицом, изучаю ее труды. Интересно, на кого я сейчас похожа? Наверное, на инопланетянку.

 

***

Уже 12-е сентября. Сегодня я должна была вернуться из Еревана, чтобы через два дня отправиться в Милан на пробы, или, как здесь говорят, на casting. Прощай зыбкая надежда сниматься в итальянском кино, пусть останется на потом… до следующего раза, до моего «Нового Образа», который, надеюсь, итальянцам покажется более привлекательным. Кстати, доктор рассказал, что «метаморфоза» Элизабет, моей подруги, наделала много шума в мире кино, и что один сценарист, прекрасно чувствующий конъюнктуру дня, уже пишет сценарий на эту тему. Ладно, «новый образ», понятно, будет играть сама Элизабет, а кто будет играть ее «старый образ»? Но лучше мне заняться своими проблемами и зубрить последние наставления, медитировать, погружаться в свое «я», отключаться от реальности и одновременно слушать голос Доминик, который идет скорее изнурти, чем извне… Она действительно проникла в меня, стала моей сутью, я - это она, или, точнее, она - это я.

 

***

Неужели человек не может родиться из самого себя? Неужели то, что происходит со мной - не возрождение? Сегодня я наконец увижу себя в зеркале. Это будет ритуал, церемония! A пока доктор осторожно разбинтовывает мне лицо. Как будто все зажило: я не чувствую никакой боли. Сняв полностью бинты, доктор протирает лицо специальной салфеткой. Местами легонько пощипывает. Все, конец!

- Я бы на вашем месте не спешил смотреть в зеркало, потерпите еще немного.

Но мне не терпится, поэтому передо мной водружается огромное зеркало. Доктор был прав, нужно было подождать еще пару дней. Я вижу красные пятна по всему лицу...

- Это нормально, - успокаивает доктор. - Это скоро пройдет. Главное, что нет никаких рубцов, будто не было никакого вмешательства.

Я действительно не вижу рубцов. Безукоризненная работа, а пятна, будем надеяться, скоро пройдут. И будто для того, чтобы действительно меня уверить, что так оно и будет, доктор заявляет:

- Послезавтра вы приглашены к нам домой, Доминик с нетерпением ждет вас.

Но что это? Из зеркала на меня смотрит женщина с фотографии. Доминик! А я?.. Где я? Я исчезла, меня больше нет…

- Доктор, вы меня слишком отдалили от меня и слишком приблизили к своей жене…

- Это мой идеал женщины, -  безмятежно улыбается доктор.

Непонятные, незнакомые и тревожные чувства овладевают мной. Первое, что вырывается у меня, это фраза на армянском:

- Что я наделала?

Удивительно, доктор даже не спрашивает значения этих слов. Он просто внимательно следит за мной. А я смотрю на свое лицо и констатирую смерть. Но одновременно и рождение. Но неужто смерть я констатировала только сегодня, неужто последние пятнадцать лет не были медленным умиранием, несмотря на мою каждодневную борьбу, несмотря на отдаленные надежды, которые наивно продолжала лелеять, прекрасно зная, что они вряд ли когда-либо сбудутся. Пятнадцать лет!

Теперь доктор вернул мне эти годы, вернее, дал мне возможность прожить их заново. Сейчас мне тридцать пять, никто больше не даст, и я в порыве восторга вскакиваю и целую доктора, а он:

- Подождите, вы еще не все знаете…

Он сопровождает меня в комнату, где на полу перед высоким зеркалом стоят плоские весы, а чуть поодаль, на столике, разного рода купальники…

- Прежде чем смотреть в зеркало, встаньте, пожалуйста на весы, - предлагает доктор.

Я становлюсь.

- В первый день вы весили семьдесят один килограмм. При вашем росте метр семьдесят  это не так уж и много. Но вы уже начинали полнеть…

- А сколько сейчас?

- Шестьдесят восемь с половиной, если похудеете еще на килограмм, будет отлично.

- Как? - не верю я своим ушам. - Только благодаря упражнениям?

- Не только, но и внушению, стремлению… - отвечает доктор и продолжает: - Сейчас я вас оставлю на несколько минут... Примерьте купальники и, если убедитесь, что тело ваше помолодело так же, как и лицо, позовите меня, я бы хотел увидеть плоды своей работы воочию. 

Он выходит, а я бросаюсь к зеркалу, чтоб увидеть себя в спортивном трико, которое сейчас на мне. Я действительно похудела. Но выиграло ли от этого мое тело? Медленно, не спеша раздеваюсь перед зеркалом. Можно сказать, делаю сама для себя стриптиз. Передо мной, однако, не я, а какая-то незнакомка, лицо которой я только-только начинаю “осваивать”, и к этому лицу сейчас прибавилось тело, совершенно новое и абсолютно незнакомое тело… Я помолодела не на пятнадцать, а на целых двадцать лет. Я влюбляюсь в это тело, меня пронизывают противоречивые эротические и эмоциональные импульсы… Я в общем-то была довольна своим телом, особенно в молодости, но такой я никогда не была. С таким телом нужно спешить на пляж, тем более что погода еще теплая.

Начинаю примерять купальники. Впечатление сногсшибательное… «Вы еще не готовы?» - раздается за дверью. Видно, я задержалась… Еще раз смотрюсь в зеркало и приглашаю доктора. Он входит, внимательно рассматривает меня и аплодирует :

- Мадам, если б у меня дома не было точно такой же, я бы влюбился  в вас.

- В таком случае, доктор, сотворите такого второго, как вы.

- Увы, мадам, это выше моих возможностей…

 

***

Через два дня пятна на моем лице совершенно исчезли. С утра я сижу перед зеркалом. Мой «Новый Образ» не только отличается от моего прежнего, но и дает возможность бесконечно трансформироваться. Достаточно слегка подвести карандашом глаза, брови или подчеркнуть контур губ… Я как tabula rasa, на которой можно рисовать что угодно. Доктор, кстати, сам так меня охарактеризовал, однако просил прийти к ним без всякого макияжа.

…Впечатление было потрясающим. Доминик меня приняла с искренней теплотой. «У меня появилась сестра, к тому же близнец». Решаем сыграть такую игру: мы обе одновременно появляемся перед гостями, и пусть они сами решают, кто есть кто.

…Гости сидели с открытыми ртами и не могли нас отличить. Все стало ясно, когда мы заговорили. Меня выдал легкий акцент. Все-таки французский не родной мой язык.

Во время ужина Доминик рассказывала интересные подробности о своем африканском путешествии. Все восхищенно слушали. Я была потрясена ее наблюдательностью, способностью анализировать и проникать в самую суть вещей, ее чутким сердцем и одновременно смелостью. Я радовалась, что мы похожи не только внешне, но и по убеждениям. Правда, у меня не было ее знаний и аналитических способностей, однако я была готова подписаться под любым ее словом. Один из гостей, известный писатель, посоветовал ей по возможности скорее записать впечатления, пока они еще свежи.

- Я так и собиралась сделать, - согласилась Доминик. - Запереться на месяц в нашем деревенском доме, ни с кем не видеться и написать книгу, но, увы, не могу.

- Почему?

- У меня уже новое поручение, не знаю даже, что ответить.

- А куда вас отправляют на этот раз?

- В Армению…

Я чуть не вскрикнула.

- Мне очень бы хотелось поехать, я давно об этом мечтаю, в конце концов это родина моей бабушки. Попросила отложить, но они не могут: несколько оппозиционеров уже во второй раз срочно просят нашего вмешательства… Страшные вещи пишут, нужно поехать и проверить на месте.

- А вы знаете армянский? - спросила я.

- Очень мало, можно сказать, что не знаю.

- Вы сказали: несколько человек?.. - опять спрашиваю я. - А вы помните их фамилии?

Доминик встает.

- Подождите, я сейчас принесу, досье у меня на столе, сегодня утром пришло, даже фотографии есть, адреса, телефоны и все остальные данные.

Она выходит и чуть погодя возвращается с тремя страницами размером А4 и протягивает мне.

От неожиданности у меня чуть не отнялся язык: передо мной фотография моего мужа, почти на всю страницу. Под фотографией мелким шрифтом написаны имя-фамилия, почтовый и электронный адрес, телефон, профессия («философ, журналист, публицист»). Отмечено, что в последние годы за свои политические убеждения он постоянно преследуется, даже несколько месяцев отсидел в тюрьме, откуда вышел совершенно недавно (о том, что его посадили, я узнала буквально на следующий день - позвонил один из его друзей и строжайше наказал, чтобы я ни в коем случае не приезжала в Ереван. Сказал, что это требование моего мужа, что меня могут использовать в целях политического шантажа и таким образом совершить нажим на него. Тот же товарищ мне позвонил два месяца спустя, опять в шесть утра, когда там девять, и сказал, чтобы я срочно ехала в Ереван, так как мужа моего выпустили из тюрьмы, и он жалуется на здоровье: пошаливает сердце,  желудок и вообще у него жуткая депрессия, что я нужна ему, что он одинок и никого не хочет видеть...).

В этот день рано утром у меня была съемка, режиссер остался доволен, сказал, что я одновременно сыграла несколько планов, а я - в ответ, что должна немедленно отправиться в аэропорт и первым же рейсом, во что бы то ни стало, вылететь в Ереван. И рассказала ему об утреннем звонке. «Но у нас еще работы на десять дней…», - оторопел режиссер. Десять дней превращаются в шесть, и меня со съемочной площадки везут прямо в аэропорт. Сдаю чемодан и тут же звоню мужу. «Вылетаю, через четыре часа буду в Ереване. Если можешь, встречай, если нет…». - «А кто тебя сюда звал?» - отрезал он. Опешив от такого ответа, не знаю даже, что сказать. «Но…». - «Никаких но, тебя тут никто не ждет», - опять прерывает меня муж и бросает трубку. Как побитая собака, униженная, раздавленная, едва волоча ноги, кое-как добираюсь до какого-то кафе в здании аэропорта и в прострации сажусь, чтобы не упасть, за свободный столик. Уставившись в одну точку, пытаюсь сообразить, почему я сюда зашла? Да, вспоминаю, я очень голодна, с утра во рту ничего не имела… «Мадам, здесь самообслуживание», - подсказывает мне парень, сидящий за соседним столиком. Я, как сомнамбула, встаю, подхожу к стойке, механически что-то беру, не знаю даже что, расплачиваюсь в кассе, возвращаюсь на свое место и начинаю механически жевать, сама не знаю что…

Почему он так грубо говорил? Может, тюрьма его сделала таким, а может, обижен, что он там в тюрьме, а я тут, видите ли, плевать на это хотела? Но ведь его друг мне тогда позвонил и привел веские доводы, почти потребовал, чтобы я не приезжала… Притом от его же имени… Кстати, это не впервые он меня так грубо отталкивает… В первый раз… 

В этот момент в сумке у меня вступительными аккордами Пятой симфонии Бетховена зазвучал сотовый телефон. Хм, наверное, стало совестно, и сейчас звонит, чтоб загладить вину. Поспешно беру телефон. Незнакомый баритон спрашивает меня по-французски. Это доктор Тесье. Приглашает меня в клинику. Прямо сейчас. С завтрашнего дня можем начать. Я подчиняюсь призыву баритона. Беру свою сумку и бегу на вокзал… оставив телефон на столе… делаю это инстинктивно, неосознанно, затем понимаю почему: чтобы меня не нашли… если, конечно, кто-либо будет меня искать… Я оставляю этот мир… и хочу, чтоб и меня оставили в покое.

Слеза капает в глаз моего мужа, прямо в зрачок. Когда это они начали течь? Уже несколько минут как разглядываю и читаю одну за другой страницы размером А4. Доминик подходит, обнимает меня и протягивает «Kleenex».

- Простите, я не знала, что вы такая чувствительная, - оправдывается она. - Наверное, не нужно было показывать…

Затем берет у меня из рук бумажный платок и, утирая мне слезы, как бы между прочим спрашивает:

- Вы знаете их?

- Да…

Больше ничего не говорю. К счастью, у нас с мужем разные фамилии. Так что сейчас никто не понял, что причиной моих слез является муж.

И они ничего не спрашивают. Деликатно оставляют меня в покое, говорят о чем-то другом… Мне кажется, что от этого неожиданного всплеска эмоций работа доктора пошла насмарку, и сейчас я похожа на преждевременно постаревшую женщину с печатью страдания на лице.

Направляюсь в туалет, чтобы проверить, на самом ли деле это так. Зеркало над умывальником показывает женщину лет тридцати пяти с заплаканным лицом и грустными глазами. Боже мой, до чего ж я похожа на Доминик! И в голове у меня проносится гениальная мысль! У меня даже дух захватывает! Я немного припудриваюсь и возвращаюсь в гостиную.

Гости, однако, собрались уходить. Как мне кажется, раньше времени. «Испортила им вечер», - думаю я. И тоже встаю, однако хозяева просят, чтобы я не спешила. После того как проводили гостей, Доминик не допускающим возражения тоном обращается ко мне:

- Будет правильнее, если эту ночь вы проведете у нас, не хотела бы вас в таком настроении оставлять одну.

- Ну что вы, уже все прошло, - уверяю ее. - И потом… мне бы не хотелось доставлять вам хлопот…

- Не беспокойтесь, - успокаивает меня Доминик, - у нас отдельная комната для гостей.

 

***

Утром за завтраком спрашиваю у Доминик:

- Что вы решили? Едете или нет?

- Не знаю, не спрашивайте… Наверное, откажусь…

- Соглашайтесь, - уговариваю.

- Не могу, дорогая, я хочу остаться и поработать...

- Вы останетесь и будете работать. Соглашайтесь.

- Не совсем понимаю, объясните, пожалуйста, как это возможно уехать и одновременно остаться и работать?

- Очень просто, - отвечаю я и представляю свой план.

Во-первых, сообщаю, что один из этих оппозиционеров мой муж.

- Вы немедленно должны ехать в Ереван! - восклицает она.

Я рассказываю о нашем последнем телефонном разговоре.

- Тем более, - настаивает Доминик. - Он сейчас в тяжелом душевном состоянии, вы должны быть рядом.

- Согласна, я хочу поехать, но в качестве кого… в качестве жены или..?

Доминик вопросительно и удивленно смотрит на меня, а я повторяю свой вопрос :

- В качестве жены или Доминик Тесье?..

Наконец она понимает и почему-то начинает громко смеяться:

- Но это же сумасшествие, безумие!

- Вот именно, - соглашаюсь я.

- И очень опасная авантюра!

- Да, авантюра, но не опасная… Об этом будут знать только три человека: я, вы и доктор. Остается только, чтобы вы мне на месяц доверили свой паспорт.

- Как же я могу, ведь это грубое нарушение… И потом… я окажусь в очень неловком положении, вынуждена буду обмануть свое руководство.

Мне хорошо известно, насколько швейцарцы примерны и законопослушны. Понимаю, на что я ее толкаю, но знаю также, что передо мной умная, сердечная женщина и что это моя единственная надежда.

- Может быть такое, что в вашей деревне полиция придет проверять паспорта?

- Нет, что вы, у меня даже в банке не спрашивают документов… Паспорт мне нужен только во время путешествий.

- Значит, в течение этого месяца паспорт вам не понадобится.

- А что мне делать с сознанием, что я грубо нарушаю закон и обманываю своих коллег?

- Де-факто вы не нарушаете и не обманываете.

- А де-юре?

- Если хотите, то и де-юре…

Я специально и совершенно сознательно прерываю разговор. Ведь я опытная актриса и умею в необходимый момент пустить слезу. В данном случае мне не нужна даже техника: я вспоминаю свое потрясение в  аэропорту… и слезы сами текут, и даже обильнее, чем вчера. Так что актерское мастерство прибавилось к естественному состоянию. До чего же нужно иметь черствое сердце, чтобы устоять перед этими слезами!.. Я знаю, сердце у Доминик не черствое, и она, кажется, уже уступает…

- Подождите, не плачьте, - успокаивает она меня. - Не надо… Я вас прекрасно понимаю, дайте мне подумать…

- Знаете что, - перехожу я внезапно в атаку. - Я здесь спокойно сижу себе, а там каждую минуту может произойти ужасное… Он тяжело болен, понимаете? Я должна находиться рядом… Правда, он мне нагрубил, обидел, но я прощаю его, представляю, в каком он душевном состоянии…

- Да, конечно… - соглашается Доминик. - Но почему вы не хотите туда поехать с вашим паспортом?

- Конечно, я могу поехать и со своим, но с моим новым лицом… не совсем представляю себе… И потом, понимаете, то, что вы сделаете там за месяц, я сделаю за несколько дней... Это моя страна, я хорошо знаю людей, язык, обычаи… все… Я знаю вещи, которые вы никогда не узнаете, просто не поймете…

Она внимательно слушает меня, это уже большая победа...

- И потом, как не воспользоваться ситуацией… Ведь мы с вами фактически идентичны…

Она продолжает молчать. Не знаю, как это объяснить: убеждаю ее или нет?

- Кроме того, скажу вам вот что: эти трое, и не только они, действительно подверглись политическим репрессиям, однако знайте, что они не ангелы, в том числе и мой муж… Если хотите знать, так называемая оппозиция и действующая власть стоят друг друга.

- Для меня это не новость, я знаю, что в политике не может быть абсолютно черного или абсолютно белого.

- Зачем тогда делать лишние расходы, спросите у аккредитованных там европейских послов, и они вам отправят обо всем этом исчерпывающие сведения.

-  Мы независимая, не государственная организация, и были случаи, когда наша деятельность не всегда соответствовала внешней политике нашей страны. Государственные интересы, мягко говоря, не всегда совпадают с буквой и духом прав человека, и даже в самых демократических странах… Увы, подобные случаи не являются редкостью.

- Значит, вы хотите сами на месте ознакомиться с фактами и составить собственное мнение, без морального нажима с какой-либо стороны?

- Вот именно.

- Прекрасно. У вас будут такие сведения: богатые и разнообразные, а самое главное, беспристрастные.

- В то, что вы нашу месячную работу сделаете за несколько дней, как вы говорите, - верю. Что материал будет богатым и разнообразным, тоже верю. Но что касается беспристрастности, извините, немного сомневаюсь.

- Почему?

- Потому что один из этих троих - ваш муж. Если ваши вчерашние и сегодняшние слезы в общей сложности, с очень большими оговорками, помогли мне склониться к вашему авантюрному предложению, то сейчас серьезно мешают принять окончательное решение.

- Вы боитесь, что в случае с моим мужем я могу утаить от вас кое-какие факты, что попытаюсь представить их как мне заблагорассудится?

- Да, - подтверждает Доминик. - И это естественно… Я не говорю это, чтоб осудить вас.

Она меня загнала в тупик. Слезы тут уже бессильны. Более того, они могут превратить все в мелодраму и испортить дело. Сейчас только железная логика ее убедит.

- Я вам вот что хочу сказать, Доминик. Я, как и вы, хочу знать всю правду... Речь идет о моем муже. Я не имею ввиду его политическую деятельность, это меня интересует меньше всего. Я имею ввиду наши с ним личные отношения, как мужа и жены… Мне даже трудно произносить эти слова: нелегко в течение пятнадцати лет жить врозь, в разных странах… Нет, нет, я его не ревную, более того, когда в страшные годы после независимости он был там один-одинешенек в темной, холодной квартире, а мне категорически запретил возвращаться, опасаясь, что я не выдержу этих жутких условий, я ему написала, что не против, что разрешаю, согласна, даже настаиваю, чтобы он пригласил к себе какую-нибудь подружку, чтобы кто-то был рядом, хоть какая живая душа, чтобы согрела его и спасла от холода-голода… чтобы не думал обо мне, я сейчас выше этого, я все понимаю и все такое… И говорила я это совершенно искренне, чувствуя в себе огромную любовь и сострадание к ближнему своему и к сыну человеческому вообще… И я даже поднялась в своих собственных глазах, что способна преодолеть в себе мелкое, эгоистичное, что способна на такое сознательное самопожертвование… Все это, конечно же, было нелегко, и тем не менее…

- И что? Последовал он вашему совету? - спрашивает Доминик, и я чувствую, что монолог мой серьезно ее растрогал.

- Нет. На следующий же день позвонил и, возмущенный, оскорбленный, из страны в страну устроил мне скандал: «За кого ты меня принимаешь, неужели я такой подлец?» И так далее… Он ничего не понял, не оценил моей жертвы… Но через год после этого разговора открыто, никого не стесняясь, приводил к себе женщин…

- Вы и тогда не ревновали?

- Как вам сказать?.. Скорее всего поняла, что мужчина есть мужчина, что мужчине нужна женщина, и что это непреодолимо…

- И спокойно все проглотили?

- Нет, конечно же. Позвонила ему в Ереван и потребовала, чтобы не смел трахать своих шлюх в моей постели.

- А он? - Доминик немного смутилась. - Что он на это ответил?

- Сказал, что его собственной постели вполне для этого достаточно… Он был не то пьян, не то притворялся…

- И тогда не ревновали?

- Нет, пожалела, сжалилась, потому что это было падением… самоуничижением… Такой интеллигентный человек, как он, не мог не понимать, что с собой делает… Да и с нашими отношениями...

- И сейчас не таите против него злобы?

- Трудно ответить однозначно. Во мне все перемешалось: и любовь, и угрызения совести, и чувство вины… Нужно поехать и на месте все выяснить…

- Вы, кажется, меня убедили, но позвольте еще немного подумать. Кроме того, я должна обязательно посоветоваться с мужем, без него я не могу принять такое решение.

Я встала и с нежностью обняла ее:

- Надеюсь, что завтра получу окончательный ответ.

 

***

Утром следующего дня Доминик звонит и просит меня зайти. «Решено, едешь!» - говорит она, сразу переходя на “ты”. И правильно делает: как может человек говорить сам с собой на “вы”? «Если ты еще не завтракала, - добавляет она, - не теряй времени, приходи, позавтракаем вместе».

К счастью, они живут недалеко: через пять минут я у них дома.

- Я уже позвонила в центр и дала свое согласие. О деталях пока не договорилась.

Потом кладет передо мной лист бумаги: обязательные условия, которые я должна строго и бдительно соблюдать на протяжении всего путешествия. Я должна буду взять с собой сотовый телефон Доминик, чтоб оттуда несколько раз позвонить. Связь свою с организацией должна буду осуществлять через доктора. В случае если будет звонок из центра, нужно быть краткой и побыстрее отделаться. Никаких документов подписывать не должна.

По всей вероятности, местные власти предложат своих переводчиков, и даже бесплатно. Нужно отказаться, мотивируя тем, что уже договорилась с другим. Нужно отказаться также от переводчиков, предложенных оппозицией. В переводчике я не нуждаюсь, однако, чтобы не вызвать подозрений, должна буду кого-нибудь нанять, кого-то нейтрального.

Паспорт должен быть всегда при мне, ни в коем случае не следует оставлять его в квартире. Желательно все разговоры записывать. Несмотря на то что организация оплачивает все расходы, связанные с поездкой, лучше избежать проживания в гостинице и постараться снять частную квартиру. Местные власти, возможно, предоставят машину, однако, чтобы быть абсолютно свободной, желательно машину нанять самой.

Доминик неожиданно спрашивает:

- Может ли муж узнать тебя?

- Я так изменилась, что даже если и найдет сходство, то вряд ли что-то заподозрит.

- У вас там много родственников?

- Много.

- Держитесь от них подальше.

- Боитесь, что узнают?

- Да.

- Вы забываете мою профессию.

- Тем не менее постарайтесь не встречаться. Особенно с вашей матерью… Надеюсь, она жива.

- Да, жива.

- Вы не должны с ней встречаться, ни в коем случае. Знаю, что требование мое жестоко, но обещайте, что не встретитесь.

- Обещаю.

Доминик, как бы понимая суровость своего требования, добавляет:

- Потерпите немного, пусть эта поездка закончится благополучно, потом мы вместе поедем в Армению.

Я прошу несколько дней на подготовку. У меня много всяких забот, в том числе и с жильем: на нашей улице, прямо напротив нашего дома, когда-то сдавалась квартира, постараюсь снять ее. Года два назад меня попросили подобрать квартиру для французских тележурналистов, и с помощью своих друзей я нашла ее по соседству. Дам номер телефона Доминик, пусть позвонят из центра и сами договорятся.

Я знаю, почему выбираю именно эту квартиру: оттуда можно даже невооруженным глазом наблюдать за своим мужем, а уж вооруженным - тем более… Когда-то мне подарили японский бинокль, который увеличивает в тридцать раз… Наконец пригодится…  Но это еще не все…

 

***

За два дня до вылета в Ереван доктор везет нас в свою деревню. Мы втроем демонстративно прогуливаемся по деревенским улицам, заходим в магазины, кафе. Он между прочим сообщает, что Доминик (то есть я) должна уехать, и что в этот период здесь будет жить ее родственница (то есть Доминик), которая очень похожа на нее. Делается это в целях предосторожности: вдруг кто-то увидит ее здесь, в этой далекой деревне, и узнает, хотя это почти невероятно, учитывая, что в швейцарских горных деревнях даже днем редко можно встретить прохожего. А Доминик должна стараться как можно меньше выходить из дома. Она ведь только об этом и мечтает…

 

***

Я снова в Цюрихском аэропорту. Меня привез доктор. К счастью, никого из знакомых не встретили. На всякий случай я в больших солнечных очках… Сейчас только понимаю, что авантюра началась в полном смысле слова...  До этого момента еще можно было отказаться от безумной затеи, но теперь, когда миловидная сотрудница «SUISSEALPE» внесла «мои» данные в компьютер, я поняла, что перешла рубикон. Чемодан свой я сдала, и на этот раз его вряд ли придется снимать с самолета.

Доктор нежно обнимает меня, как обнимают любимую женщину, и шепчет мне на ухо: «Удачи тебе…». А я без зазрения совести констатирую, что очень приятно находиться в его объятьях и что очень хотела бы продлить этот миг, конечно, не здесь…

Организация Доминик довольно щедрая: я путешествую «бизнес классом». Людей тут немного, всего несколько человек, и все мужчины, и все на меня смотрят, как смотрят армяне на молодую, красивую европейскую женщину: раздевающим взглядом. А один из них просто пожирает меня глазами. На нем костюм из boutique-а. И туфли не дешевые, а левую руку положил так, чтобы были видны его часы «Cartier». На вид ему лет тридцать пять. «Моего возраста», - проносится у меня в голове. Почему бы и нет, ведь говорят, что женщине столько, на сколько она выглядит… Вероятно, отпрыск какого-то нувориша или сам - нувориш. Мне еще придется встречаться с такими типами.

Беру газеты на немецком и французском, удобно усаживаюсь. И сюрприз: на первой странице одной из газет - моя фотография, мое прежнее лицо. Это больше не я! В сообщении под фотографией говорится, что известная актриса А.Т. до сих пор не обнаружена, и что у полиции нет никаких сведений и вероятных версий о ее местонахождении. Тем не менее поиски продолжаются… В случае информации просят сообщить…

- Ca vous interésse beaucoup cette femme?

- Et vous?[2]

Это молодой человек с «Cartier». Уселся рядом, кстати, не спросив разрешения. Не сказала бы, что некрасив, скорее неприятен и чересчур самодоволен.

- Меня? - удивляется он, тыча себе пальцем в грудь.

- Да, вас, не интересует?

Если бы речь шла о другой женщине, я бы не задала этого вопроса и вообще не стала бы с ним разговаривать. Но мне хочется знать, что думают о моем «исчезновении» мои соотечественники, мои зрители. А в том, что мой попутчик армянин, и из Армении, нет сомнений. Нет сомнений также, что он не узнал меня, иначе бы не подошел, а если б и подошел, то не стал бы говорить по-французски. 

- А почему вам кажется, что меня это должно интересовать?

- Потому что вы армянин, потому что это ваша известная акртиса, как тут написано, наконец, исчез человек…

- Как вы узнали, что я армянин, по моему французскому?

- Нет, по вашей одежде, а французским вы владеете неплохо, хотя есть какая-то искусственность. Но вы мне не сказали, почему вас это не интересует...

- Во-первых, я не любитель театра…

- Знаете, - прерываю его, - и я не любитель футбола, но, если завтра исчезнет какой-нибудь талантливый футболист, я, по крайней мере, забеспокоюсь…

- Армению покинуло полтора миллиона человек, и большая часть из них, можно сказать, исчезла… Могу я за всех беспокоиться?

С удовольствием дала бы затрещину этому наглому типу или хотя бы сказала : «Остальную же часть будете считать исчезнувшей, когда перестанут посылать заработанные в поте лица деньги в Армению…». Но это могло очень далеко завести…

- Я вас правильно расслышала, действительно из маленькой Армении уехало полтора миллиона человек?

- Приблизительно столько, может, чуть меньше.

- А чем вы объясните эту цифру?

- Ну, как вам сказать, сейчас легче стало выезжать из страны…

- Простите, но из Франции, кажется, выезжать намного легче, однако никто оттуда почти не уезжает.

- Откуда вы знаете? - недовольно спрашивает он.

- Недавно смотрела передачу об этом. Но вы не сказали, почему считаете их безнадежно пропавшими.

- Потому что из этих полутора миллионов только единицы вернутся, самые бездарные…

- Вы с такой легкостью отказываетесь от полутора миллионов?

- А что мне делать, плакать что ли?

Нет, я действительно дала бы ему по морде. Однако:

- Извините, вы живете в Армении?

- Да.

- А могу я знать, чем вы занимаетесь?

Он достает из кармана визитную карточку и протягивает мне. О, это не простой фрукт! На двух языках сообщается, что господин является председателем департамента по внешэкономическим связям при Правительстве Республики Армения.

- Это мое личное мнение, - спешит заявить он и меняет тему разговора. - А с какой целью вы летите в Армению?

В ответ протягиваю «свою» визитку, где под «моим» именем написано: «журналист, эксперт».

- Сколько вы пробудете?

- Столько, сколько потребуют дела.

- Не думаю, что у вас там будет много дел.

- Увидим.

- А можем мы встретиться?

- Вы нуждаетесь в нашей защите?

На мгновенье он теряется, однако берет себя в руки:

- Может вам понадобится наша защита?

- Увидим.

Бортпроводница спасает меня от присутствия «корифея» внешэкономических связей: спрашивает, где ему накрыть столик, рядом со мной или на прежнем месте?

- На прежнем месте, - распоряжаюсь я.

 

***

Еще в те годы, когда я жила в Ереване, каждый раз, принимая гостей и устраивая их в гостинице, я задумывалась о том, какие у меня будут ощущения, если в свом родном городе я проведу хотя бы ночь в гостинице? Наконец представился великолепный случай испытать эти неординарные чувства, и сама же все испортила, согласившись снять квартиру. Но я придумаю что-нибудь, чтоб провести хотя бы ночь в одной из «новоявленных» гостиниц Еревана, тем более что за это плачу не я.

А между тем я должна выбрать машину, на которой поеду на улицу, на которой тот дом, где я когда-то жила в течение долгих лет. Окна двухкомнатной квартиры смотрят на точно такую же квартиру, расположенную на том же этаже, точно в таком же здании на противоположной стороне улицы, построенном по тому же типовому проекту.

Меня ждут три машины из трех различных организаций, если и оппозицию считать организацией. Можно даже классифицировать: государственная - от прокуратуры, общественная - от организации прав человека и, в каком-то смысле, антиправительственная - от оппозиции. Машины тоже распределены соответствующим образом: «BMW-X5» последней модели, «MERCEDES» семи-восьмилетней давности и «HONDA» 70-х годов, с рулем справа. Чрезвычайно красноречивая деталь: оппозиция и в этом противопоставляет себя установленным в республике действующими властями правилам дорожного движения: ваш руль слева, в таком случае наш будет справа, а если ваш станет правосторонним, то наш, соответственно, - левосторонним.

Принеся извинения «БМВ» и «Мерседесу», я отдаю предпочтение японскому динозавру. Надеюсь, не остановится на полпути. У меня серьезные основания для такого выбора. Во-первых, мы, то есть организация, которую в данном случае я представляю, являемся защитниками слабых и преследуемых, кроме того, среди встречающих - мой муж, который прибыл именно на этой машине.

Какое лизоблюдство, какая потеря человеческого достоинства, почти что ноги мне целует! Подлец! Если бы я прибыла как Я, не соизволил бы даже встретить, а сейчас кланяется аж до земли, и, конечно же, не из галантности…

Вот почему я не падаю в обморок, не волнуюсь, из глаз моих не текут слезы, внутри ничего не переворачивается… Я становлюсь каменной. И говорю такое, что переворачивает его!

- Вы господин …ян? - спрашиваю.

- Откуда вы знаете? - с неподобающим политическому оппозиционеру наивным удивлением спрашивает он.

- Мне прислали ваши фотографии по электронной почте.

Я пожимаю ему руку без всяких эмоций и задаю следующий вопрос:

- У вас есть новости о вашей жене?

Разинув рот, опешив смотрит на меня, затем скороговоркой, без всякого волнения отвечает:

- Никаких новостей. А откуда вам это известно?

Я достаю газету и протягиваю ему:

- В самолете прочла… Там и о вас упоминается. Да, кстати, вы владеете французским?

Оппозиционеры суетливо переглядываются.

- Но ее исчезновение не имеет никакого отношения к нашему движению, - почти одновременно заявляют они.

- Я ничего такого не сказала, господа, - с улыбкой отвечаю я и усаживаюсь рядом с водителем, слева.

...Я возвращаюсь в свой город как чужая, а муж мой сидит позади меня и пытается в полутьме прочесть обо мне в швейцарской газете.

- Могу я оставить ее себе? - спрашивает он.

- Конечно, я взяла эту газету для вас. Только хотелось бы иметь ксерокопию… Эта статья может мне пригодиться.

Затем звоню по сотовому в Лозанну, поднимаю доктора с постели и сообщаю, что долетела благополучно.

 

***

Муж и его друзья предлагают пойти в ресторан, поужинать и поговорить. Я отказываюсь, мотивируя усталостью, и прошу своего мужа помочь мне поднять наверх чемодан. Друзья-оппозиционеры, восприняв мою просьбу на свой лад, оставляют его со мной наедине. Один из них не то обеспокоенно, не то двусмысленно шутя предупреждает:

- Будь осторожен, как бы опять с сердцем плохо не стало, этот чемодан, видно, тяжелый.

- Не беспокойся, - отвечает он. - Мы ­ на лифте.

Лифт, к счастью, работает, а чемодан действительно тяжелый. К купленным мною подаркам Доминик и доктор добавили свои. Я брала для матери, для брата, не задумываясь о том, как я их передам, в качестве кого? Однако статья в швейцарской газете мне уже кое-что подсказала...

Поднимаемся на четвертый этаж. Муж открывает входную дверь и сразу же передает мне ключи, вкатывает чемодан и, закрыв за собой дверь, начинает знакомить меня с квартирой. Первым долгом открывает переполненный до отказа холодильник. Чего только там нет, даже виски и водка! Можно подумать, что ждали огромную семью.

- Кто все это купил, хозяйка квартиры?

- Что вы, на свою скромную зарплату?

- Кто тогда?

Муж виновато улыбается:

- Примите от нас как скромный подарок.

- Мы вас просили помочь нам снять эту квартиру, но не все это… Извините, я не могу принять ваш подарок.

Он продолжает улыбаться и, делая вид, что не слышит моего отказа, добавляет:

- Что касается квартиры, можете не беспокоиться, за весь месяц уплачено.

- Кто заплатил?

- Мы.

- Кто это - мы?

- Я и мои друзья…

Подкатываю свой чемодан к двери и требую:

- Сейчас же отвезите меня в гостиницу, я не могу тут оставаться.

Он растерялся и мямлит что-то невнятное, этот интеллигент, борец за справедливость, совесть народа!

Величественная статуя рухнула вдруг и рассыпалась. До этого момента я еле сдерживала в себе желание обнять его… поцеловать… И не только… Но сейчас видела перед собой жалкого, ничтожного человека, который достоин презрения и никогда не сможет вызвать любовь и восхищение женщины, тем более такой, как я. И это мужчина, которого я любила! И несмотря ни на что, продолжаю любить…

- Да это мелочи… - пытается он оправдаться.

- Сколько вы заплатили за все это: за квартиру, переполненный холодильник?.. Прошу мне сказать, я все равно узнаю.

Я понимаю, в какое тяжелое положение ставлю армянского мужчину, тем более перед иностранкой, но я обязана быть бескомпромиссной.

- За все вместе - тысячу долларов, - после некоторого колебания отвечает он.

- И вы считаете, что это мелочи? Извините, так может говорить нувориш, но не свободомыслящий интеллигент, который требует социальной справедливости от коррумпированных властей.

Я замолкаю, мой язык может выдать меня. Поэтому пытаюсь смягчить напряженную атмосферу, конечно не уступая своих позиций:

- Хорошо, эту ночь я проведу здесь, однако прошу… нет, требую, чтобы завтра же мне представили счет, иначе остальные ночи мне придется провести в гостинице. Спокойной ночи и спасибо.

Он, как побитая собака, желает мне спокойной ночи и, понурив голову, уходит. Так и должно было быть, ведь я хорошо знаю, как с ним говорить в подобных случаях.

 

***

Сегодня у меня четыре встречи: утром - в редакции оппозиционной газеты «Сегодня», затем, по тому же делу - в полиции, после полудня - в прокуратуре, а вечером - в моей ереванской квартире, с мужем.

Первая встреча в редакции. Жалоба состоит в следующем: в самый разгар предвыборной кампании у входа в редакцию взорвалась самодельная бомба.

- Каковы размеры нанесенного ущерба?

- Повреждена дверь.

- Дверь, в которую я вошла?

- Да.

- Значит, вы не вынуждены были ее поменять?

- Нет.

- И замок не был поврежден?

- Сдвинулся немного с места, но мы исправили... Однако вопрос не в материальном ущербе, а в моральном… Три дня газета не выходила…

- Почему? - удивленно спрашиваю я.

- Вся редакция была в страхе и ужасе… Большая часть коллектива - девушки, они боялись приходить на работу.

- Чего именно они боялись?

- Всего… каждую минуту сюда могли ворваться и учинить жесточайшую расправу.

- Однако через три дня газета стала выходить… Вы что, перестали бояться?

- Слушай, не понимаю, - неожиданно вполголоса и на армянском обращается к главному редактору находящийся в комнате, как он представился, независимый журналист. - Что за лишние вопросы задает эта дура, может, ее уже купили?

С абсолютно нейтральным выражением смотрю то на него, то на редактора… Последний сдерживает взглядом «независимого журналиста», показывая глазами на магнитофон, и спокойным тоном отвечает:

- Нет, мы продолжали бояться - в этой стране всегда было страшно, просто безопасность нашу обеспечивали двое вооруженных охранников.

- А что говорит полиция, что-либо выяснилось?

На лице у главного редактора появляется горькая усмешка:

- Что они могут сказать, не станут же признаваться, что сами все сделали?

- У вас есть конкретные основания для такого заявления?

- А кто еще мог это сделать, кому мы мешали, неужели не ясно? Мы были у них бельмом на глазу.

- Если б это действительно было так, то они бы вам нанесли значительно больших размеров ущерб, так чтоб газета не могла выходить гораздо дольше.

- Они опасались.

- Чего?

- Народа.

- Тогда  и самодельную бомбу не стали бы взрывать, если, конечно, это сделали они.

- Они, они, я в этом уверен, - продолжал твердить свое главный редактор.

От этого человека я вряд ли могла услышать что-то другое, поэтому, пообещав еще раз зайти, прощаюсь.

Точно такую бездоказательную убежденность встречаю в полиции:

- Понятно, что они это сделали сами, чтобы накануне выборов предстать перед миром жертвами преследований и очернить правительство в глазах иностранных наблюдателей.

- У вас есть доказательства? Как продвигается следствие?

- Доказательств пока нет, однако простая логика подсказывает, что у нас нет никакого интереса в напряженной предвыборной обстановке совершать такие дурацкие поступки.

- Хорошо, допустим, это так, но вас не беспокоит тот факт, что неизвестные лица могут готовить подобные бомбы и взрывать их, нанося материальный ущерб? А ведь могли быть и жертвы…

- Конечно, беспокоит, мы серьезно занимаемся этим вопросом; пока не могу ничего сказать, но уже есть определенные результаты.

Третья встреча длится недолго. Меня принимает прокурор района, в котором происходили основные события. Первым его вопросом был следующий:

- Из каких источников вы ознакомились с событиями?

- В основном из двух: прессы и письменных жалоб потерпевшей стороны.

- Кого вы имеете в виду под «потерпевшей стороной»?

- Тех, кто до сих пор находится в заключении или был в заключении.

- То есть преступивших закон вы считаете потерпевшими…

- Это ваше мнение.

- Хорошо, не настаиваю, несмотря на то что есть жертвы, избитые полицейские, сожженные машины, разграбленные и разгромленные магазины и другой материальный ущерб…

Чувствую, что допустила серьезный промах, и спешу исправить положение:

- Конечно, я имею в виду и их, потерпевшей стороной является также и государство, однако отсутствие фактов и доказательств не позволяет точно сориентироваться.

- Понимаю, - улыбается прокурор. - Я помогу вам сориентироваться.

Он кладет передо мной два DVD.

- Пожалуйста, вы можете увидеть все, что произошло в тот трагический день: здесь и любительские, и профессиональные съемки.

- Что вы подразумеваете под «профессиональными»?

- Имею в виду прежде всего съемки разных телеканалов; кстати, тут полный материал, несмонтированный.

- А съемки госбезопасности и полиции?..

- Это там тоже есть.

- А отмечено, чьи это съемки?

- Неужели это столь существенно, мадам, кто именно снимал убийц, -полицейский оператор или телевизионный?

- Я задаю этот вопрос, потому что оппозиция жалуется, что так называемые проправительственные телеканалы транслировали смонтированные кадры, показывали людей и сцены, которые не имеют никакого отношения к этим событиям.

- Я это слышал, знаю, - сдержанно отвечает прокурор. - Пусть обоснуют свои жалобы, пусть докажут, а если у них есть собственные съемки, пусть представят, это только поможет следствию. Пока я ничего не получил от них, несмотря на то что неоднократно просил.

Аргумент мне кажется убедительным. Я молчу, у меня больше нет вопросов. Пользуясь паузой, мой собеседник берет инициативу в свои руки:

- Надеюсь, вы приехали в Ереван не только для этого дела.

- Что вы имеете в виду?

- Ничего особенного, - двусмысленно улыбаясь, отвечает он. - Просто сентябрь в Армении самый лучший месяц, есть замечательные места, которые можно посетить…

Он не заканчивает фразу… Я молчу.

- Надеюсь, вас кто-то сопровождает?

- Меня сопровождает мой переводчик, в строго деловом порядке.

- В таком случае, если у вас появится желание, чтобы вас кто-то сопровождал вне работы, без переводчика, прошу, не стесняясь, позвонить мне…

Протягивает визитную карточку. Симпатичный мужчина, на вид лет сорок, одет со вкусом, сдержан. Ведет себя как благовоспитанный европеец. Со мною, конечно. Как он ведет себя с армянскими женщинами, не знаю…  То есть как это не знаю? Очень даже хорошо знаю. Что бы там ни было, беру. Там будет видно. Сегодня у меня встреча со своим мужчиной, со своим мужем…

- Где вы учились французскому? - спрашиваю я.

Он сияет:

- Два года стажировался во Франции.

- За два года… просто замечательно… - воодушевляю его.

 

***

Первый случай стоил второго.

Если полтора месяца назад он сказал мне по телефону: «Никто тут тебя не ждет», то в первый раз, пятнадцать лет назад, просто выгнал… из дома, из страны.

…Осень 1991года. Я вернулась в Ереван после проведенных в Европе полутора лет. Поехала туда играть спектакли: месяцы превратились в год и более, множество приглашений отовсюду, спектакли в разных городах, неслыханный успех, интервью, восторженная пресса, новые проекты в театре и кино…

До этого по ту сторону железного занавеса даже во сне такое не снилось, это было просто невозможно, да и опасно. Чтобы одной поехать в Европу, осуществить там свои творческие планы, сыграть несколько десятков спектаклей, прекрасно заработать, помогать оттуда оставшимся в Армении родным и близким! До этого моя актерская судьба зависела от прихотей и амбиций разного рода «шефов», от их сексуальных фантазмов и различных низменных расчетов, между тем как сейчас я сама распоряжалась своей судьбой. Наряду с тем, что играла и ставила спектакли, начала еще писать, для меня открылось новое поприще, стала сотрудничать с газетами и журналами: на армянском, русском, французском… статьи, рецензии, рассказы… День мой был наполнен творчеством, и чем больше я работала, тем больше прибавлялось энергии…

Взгляд мой, однако, постоянно был устремлен на родину, я чувствовала, что давно пора возвращаться, что слишком задержалась… А он на все это абсолютно никак не реагировал. Пару раз позвонила ему в Ереван. Говорил с мной так, будто это был не муж. Разговоры были недолгими, довольно прохладными, без каких-либо эмоций, и достаточно неопределенными… И звонки мои были всегда как-то некстати: или у него кто-то был, и он не мог долго говорить, или работал над статьей, которую через час нужно было доставить в редакцию, или просто внизу его ждала машина. И удивительно, что я не ревновала, просто беспокоилась и была немного обижена… А последний звонок был самым коротким: «Послушай, я не могу всего объяснить, но оставайся, задержись там насколько возможно… Потом напишу тебе и все объясню подробно…».

Не написал. А самой уже не хотелось звонить. От друзей узнала, что у него появилась новая пассия: политика. Потом сама убедилась, что ни одна женщина не может так завладеть мужчиной,  как эта страсть.

Путешествие из Цюриха в Ереван превратилось в самый настоящий кошмар. Прямого рейса не было. Пришлось лететь с пересадкой. В Москву я прилетела после полудня, и несмотря на то, что было всего лишь четыре часа дня, огромный город был погружен в беспросветный мрак, который, казалось, никогда не рассеется и как проклятие будет висеть над страной. На лицах людей - печать растерянности и безнадежности… В аэропорту негде яблоку упасть: пассажиры, кое-как разместившись на скамейках, а то и на полу, безнадежно ждали свои задержанные рейсы. Огромная держава буквально на глазах разлагалась, и нужно было иметь достаточно мужества, чтобы возвращаться в такую страну.

И мне пришлось прождать два дня в этом вселенском хаосе. В первый день, казалось, повезло: объявили посадку на мой рейс. Началась ужасная паника: бесконечно уставшие, потерявшие всякое достоинство, с билетами, без билетов, толкаясь и наступая друг на друга, перелезая через головы, люди спешили во что бы то ни стало попасть в самолет, будто это был последний, будто в мире не оставалось совсем самолетов…

Я стою в стороне, объятая ужасом, не в силах двинуться...  Неожиданно подходит русская женщина и, восторженно улыбаясь, как будто все это ее не касается, спрашивает: «Простите, это вы?!  Я обратила внимание, что женщина в синей форме - значит, работает в аэропорту. «Хочу вылететь в Ереван». «Пойдемте со мной, - сказала она. – Вы отсюда не сможете сесть в самолет».

Женщина, как оказалось, была ответственным работником аэропорта; она тут же провела меня в депутатский зал и обо всем распорядилась. Картина здесь была прямо противоположная царившему рядом хаосу. Никакого шума, никакой суеты  -  тишина и спокойствие. Даже чай предложили и кофе. Я провела бессонную ночь, почти на ногах. Кофе не помогло: не заметила, как сомкнулись веки. Трудно сказать, сколько времени я проспала. Хорошо еще пришли разбудили: «Вставайте, пора». Меня провели с какой-то делегацией сквозь измученную толпу пассажиров, столпившихся у трапа, и посадили в самолет.

В Ереван я прибыла ранним утром. Никто не встречал. Накануне я позвонила мужу и сообщила день и час вылета, однако он не пришел… По дороге мечтала только об одном: осторожно, бесшумно войти в дом, так чтобы не разбудить мужа, чтобы он не увидел меня в таком состоянии, успеть принять душ и стереть следы своего мучительного путешествия. Однако выяснилось, что зря я волнуюсь: мужа дома не было.

Квартира была в жутком состоянии: настоящий свинарник. Но это было наименьшим из зол: в доме не было ни воды, ни электричества, а газ еле тлел, будто вот-вот погаснет. Телефон, однако, к великой радости, не был отключен, кое-как работал. Позвонила матери. Там и электричество, и вода! «Торопись, -  сказала она. - Через два часа света не будет». Затем добавила: «Муж твой не в городе, поехал на два дня в район, завтра вернется».

Он с головой погряз в политике. В прошлом свободолюбивый и свободомыслящий интеллигент, категорически и демонстративно отрицавший и отвергавший любую государственно-идеологическую ангажированность, воспитанный в лучших традициях старых и новых философов, который в свое время по любому поводу говорил об «антигуманной и дьявольской сути любого государства, будь оно демократическим или тоталитарным», нынче стал идеологическим гуру, духовным отцом нового независимого государства. У него не было никакой должности, он был всего лишь депутатом в новоизбранном парламенте, куда его, как ему казалось, пригласили для пущей важности. Но перед ним были открыты все двери, ни один серьезный вопрос не обсуждался без его ведома и участия.

Слухи о бурной деятельности мужа дошли до меня еще в Европе. Пару раз получала от него письма, в которых он с гордостью и даже самодовольством писал: «счастливое будущее ждет страну, где государственные мужи руководствуются в своей деятельности советами мудрых философов». «Мудрым философом», конечно же, являлся он, мой муж. Полунезависимый, полуотверженный-полупризнанный, полуинакомыслящий, осмеивающий любого рода ангажированность, обвиняющий и отрицающий все и вся философ вдруг становится абсолютно ангажированным, или, как он сам любит говорить, интеллектуал engagé.

Мое возвращение в Ереван он воспринял так, как если бы я была пару часов в гостях у подруги, а теперь вернулась домой. Его странное поведение не обидело меня, не оскорбило. Видно было, что он потерял чувство реальности и живет в мире своих идей и фантазий. Не замечал или делал вид, что не замечает, как с каждым днем жизнь становится все трудней и трудней  и уже превращаеся в ад… Через три дня после моего возвращения еле горящий почти невидимым пламенем газ полностью исчез. А через неделю окончательно пропало электричество, которое и так давали в день по пару часов. Находящаяся рядом с домом подстанция, не выдержав перегрузки, сгорела. Оттуда поднимается черный дым и, несмотря на закрытые окна и двери, проникает в квартиру и пропитывает гарью все, наполняет легкие, вызывая тошноту и страшную головную боль. Вонь держится долго, она въедается…

Казалось, что это - тяжелые испытания переходного периода, что недели через две все пройдет и восстановится то относительное благосостояние, которое теперь казалось райским.

Однако катастрофа с каждым днем нарастала. Свободная, независимая и демократическая республика за несколько дней отбросила своих граждан в пещерные времена, но с некоторыми атрибутами двадцатого века: классическая пещера вряд ли имела бытовые отбросы, то есть мусо: все, что приносилось с охоты, съедалось, кости же доставались собакам. А человек двадцатого столетия производит мусор даже в пещерных условиях современных квартир. Мэр города, произносивший пламенные патриотические речи и безжалостно охаивающий коммунистов, был уверен, что для получившей независимость страны есть вещи куда поважней… Так что через несколько дней во дворе выросла гора мусора, поднимающаяся до второго, а местами и до третьего этажа. Настоящий рай для одичавших собак и крыс, которые кишмя кишели день и ночь напролет. С приходом весны прибавились мухи и зловоние.

Нужны были героические усилия, чтобы в этих условиях обеспечивать хоть мало-мальский, достойный называться человеческим, быт. Муж ничего не замечал, следовательно и не думал о том, чтобы как-то облегчить мои заботы. Он витал в облаках со своими утопическими идеями, в то время как занимавшие высокие посты его «идейные» товарищи были заняты откровенным грабежом. С высоты своих облаков он не мог не видеть всего этого. И должен был взбунтоваться против подобного, поскольку был абсолютным бессребреником. Он имел с некоторыми из них довольно неприятные беседы. Его недовольство восприняли совершенно иначе и решили выделить ему какую-то долю, от чего он, конечно, отказался.

Это было для него первым холодным душем. Но он не сделал никаких выводов. Он продолжал верить, что пришло наконец время строить Божий Град, и что на этом пути могут быть подобные негативные явления, достойные сожаления. «Что поделаешь, некоторым людям трудно устоять перед соблазнами сатаны», - успокаивал он себя. Неужели он не видел, что творится вокруг? Неужели он до такой степени наивный- Этого не могло быть. Я его прекрасно знала, своего мужа - каким бы он ни был мечтателем, он все равно мыслил трезво, мечта для него была продолжением реальности. Значит, он не был слепым и видел все. Но у него не было выхода, не было пути обратно, он не мог резко повернуться и уйти... Значит, оставалось продолжать жить как прежде, в облаках. Но до каких пор?

По всей вероятности, друзья поняли его душевное состояние и предложили соответствующую должность, чтобы он чем-то занялся и оставил их в покое. Его миссия уже была завершена. «Революционеры» от слов перешли к делу. Именно в эти дни я вспомнила о пьесе шведского драматурга, в которой давно мечтала сыграть...

 

 

Муж встречает меня на улице и сопровождает в свою (в нашу!) квартиру. Пройдя через арку, входим во двор. Здесь ничего не изменилось. Те же знакомые лица в той же знакомой беседке играют в нарды, детвора продолжает гонять в футбол и дружно орать полными энергии голосами. Вместо турецких «завываний» слышатся армянские, одновременно из нескольких квартир, и такие же омерзительные.

На мне шикарное вечернее платье, изящные черные туфли на высоких каблуках. При нашем появлении все голоса разом умолкают, дети перестают гонять мяч, мужчины, играющие в белот и нарды, опешив, таращатся на нас, а женщины еле сдерживаются от комментариев... И тем не менее за спиной слышим женский голос: «Отправил красавицу-жену за рубеж, чтобы приводить к себе… в день по одной… хоть бы постеснялся!». Не узнали! А за «красавицу» - спасибо. Что касается - «в день по одной», то «сердобольные» люди в свое время мне уже сообщили об этом, из страны - в страну!

Я, конечно же, ничего «не слышу», а точнее, слышу, но «не понимаю». Он же «не слышит», но все понимает. Слова сказаны были негромко, но так, чтобы мы расслышали. Он не оборачивается, продолжает идти рядом.

Смотрю на здание со стороны. Кое-что изменилось - веранды стали приличнее. Только наша остается, как и прежде, невзрачной, с облезшей и облупленной краской. Тем не менее и там есть перемены: торчит женская голова, конечно не моя. На вид ей лет тридцать-тридцать пять. Все ясно. «Природа не терпит пустоты », - сказал бы мой муж.

Подъезд остается таким же грязным, с убогой, обветшалой дверью, на которой наклеены тупые рожи. Цветные портреты почти в натуральную величину. Это депутаты, слуги народа. Непременный «атрибут» подъездов - стойкий тошнотворный запах мусоропровода тоже остается прежним и очень созвучен этим лицам. Лифт тоже работает по-старому: спускается со скрипом и грохотом, кое-как открывается дверь и поглощает нас. Внутри знакомый запах мочи. Интересно, это тот же парень с девятого этажа? Двадцать пять лет назад, когда мы только въехали в это здание, кто-то каждый день мочился в лифте. Выяснилось, что это парнишка с девятого этажа. Мать его, извиняясь, просила нашего снисхождения, объясняя, что ребенку всего лишь пять лет… и что он не понимает… Прошло двадцать пять лет, как видно, парень продолжал  «не понимать»…

Выходим на лестничную площадку, и нас «атакует» запах летней толмы. В проеме настежь распахнутой двери стоит женщина, которая смотрела с веранды. Рот растянут до ушей, на лице полкило макияжа, юбка намного выше колен. Я бы не сказала, что она некрасива, есть в ней что-то такое, какая-то дерзость, граничащая с наглостью, которая, пожалуй, может сбить с толку одинокого мужчину.

Она лепечет какие-то слова приветствия на английском, я демонстративно отвечаю на немецком. Смотрит на моего мужа и вполголоса произносит: «Что за классная баба, в тысячу раз лучше твоей актрисы!» Реакции своего мужа я не успеваю увидеть, поскольку «занявшая мое место» по собственной инициативе крепко обнимает меня, обдав запахом толмы, смешанным с моим «Poison»-ом, который я тут оставила. Сука! Чувствует себя здесь хозяйкой… И будто совершенно забыв о моем присутствии, сквозь зубы говорит моему мужу:

- Слышал, что эта ведьма сказала?

- Ничего я не слышал, - резко отвечает он.

- Как это, я с балкона слышала, а ты был рядом и не слышал?

- Я слышу то, что нужно слышать. И потом сейчас не время, - тихо, но твердо говорит он, затем жестом приглашает меня пройти в комнату.

- Ну и живи как глухарь, - шипит вслед Стерва, которая, как видно, имеет уже права на моего мужа.

Принимая это приглашение, я понимала, что подвергаю себя тяжелейшему испытанию: войти в свой дом как посторонний человек! И тем не менее я была в себе уверена, однако никак не могла представить, что получу такую пощечину: в собственном доме, рядом со своим мужем увидеть шлюху, которая изображает из себя хозяйку. В такой ситуации даже самая последняя женщина как-то взбунтовалась бы, стала бы защищать свои права… Но в данном случае я не имею никаких прав в своем собственном доме, потому что я - не я. Но я этого так не оставлю, только бы сейчас не выдать себя, только бы промолчать и с улыбкой вынести эту пощечину, да еще и подставить другую щеку, как советовал Иисус. А сейчас есть только один способ успокоить нервы.

- Позволите закурить? - спрашиваю у мужа.

- Да, да, конечно, - отвечает он и ставит передо мной пепельницу.

Я закуриваю и сильно затягиваюсь. Сейчас, конечно, больше бы подошла марихуана, чтобы полностью «отключиться», однако и сигареты достаточно…

- Увидел красивую бабу и тут же голову потерял? - доносится голос Стервы из кухни. - Тысячу раз тебе говорила, чтоб не курил, меня не слушаешь, хоть доктора своего послушай…

Нет, актриса не только я, мой муж тоже актер.

- Она о вас беспокоится, - широко улыбаясь говорит он, - сейчас мы будем обедать, и она боится, что сигарета вам перебьет аппетит.

- О, она очень любезна, эта ваша… мадам… Как ее?..

- Ах да, извините, я забыл вам представить, - Лиза.

- Очень рада, Доминик, - почти с восторгом говорю я и тут же получаю вторую пощечину.

На стене напротив висит бездарный, псевдоимпрессионистический пейзаж. Автор, довольно шустрый посредственный художник, сумел годы назад, неизвестно с помощью каких уловок, уговорить моего «бескомпромиссного» мужа написать о своей выставке хвалебную статью. И хотя тот не был в восторге от его искусства, тем не менее написал и опубликовал ее. Художник отблагодарил этой картиной, которая нашла свое достойное место за шкафом. А теперь вот торжественно висит на стене, на самом видном месте…

Но не это было пощечиной, а то, что на этом самом месте, с первого же дня, как мы въехали в эту квартиру, висела, пожалуй, моя лучшая фотография, увеличенная и вставленная в рамку. Автором был известный московский фотограф, который специально прибыл в Ереван, чтобы снимать меня. Выходивший трехмиллионным тиражом всесоюзный киножурнал издавал календарь, в котором каждый месяц должна была представлять какая-нибудь знаменитость советского кинематографа. Быть в этой дюжине считалось высокой честью.

Мастер был очень доволен своей работой и имел на то все основания. Было у меня более сотни фотографий, одна удачнее другой, однако ни одна меня не представляла такой красивой, глубокой и такой звездной ! Муж сам вставил ее в рамку и повесил на стену. «Она излучает свет», - говорил он.

Кто погасил этот «свет»? Когда? Почему? И как?  Где сейчас этот портрет, сохранился ли, ведь это был единственный экземпляр?

Как я сумела сдержать себя, не закричать, не потребовать, чтобы сию же минуту нашли мой портрет, достали хоть из-под земли, вернули на прежнее место…

- Вам понравилась эта картина? - спрашивает Стерва, которая вошла так тихо, что я не заметила.

- Представьте, что да, - медоточивым голосом отвечаю я. - Есть в ней нечто такое… как вам сказать… загадочное… неуловимое… Очень самобытная картина.

Стерва торжествующе смотрит на моего мужа и, подчеркивая каждое слово, говорит по-армянски:

- Ну что! Слышал!? Знающий человек говорит!

- Я что-то не так сказала?- с наивным выражением спрашиваю я.

- Наоборот, вы все очень правильно сказали, - на ломаном английском отвечает Стерва и опять обнимает меня. И я опять вкушаю коктейль из французских духов и толмы. А она продолжает:

- Знаете, как я воевала, чтобы он повесил эту картину, - кивает она в сторону моего мужа.

- Картина, конечно, неплохая, однако, простите, наверное, хозяин сам должен решать, что и где повесить. Подчеркиваю слово «хозяин».

- Согласна, - кое-как принимает Стерва. - Но если положиться на его вкус...

- О вкусах не спорят, - дипломатично встревает мой муж.

- Спорить, может, и не надо, но поощрять стоит; у вас, например, замечательный вкус в вопросе женщин.

- Благодарю вас, - взволнованно шепчет Стерва.

- Не за что… Я имею в виду прежде всего вашу жену.

- Откуда вы ее знаете, вы с ней знакомы? – с любопытством засуетилась Стерва.

Муж мой меж двух огней: польщен и в то же время смущен.

- Нет, мы не знакомы, я случайно узнала о ней… во время полета, из газет, в самолете… Кстати, вы успели скопировать?

- Да, конечно.

Он идет в соседнюю комнату, то есть нашу спальню, и возвращается с газетой и несколькими ксерокопиями. - Пожалуйста, - говорит он. - Я и для вас сделал копию.

Беру газету и протягиваю Стерве:

- Вот, я сужу по этой фотографии.

Стерва небрежно берет, секунды две смотрит на нее и недовольно бросает на стол. Прекрасно! А я продолжаю, намеренно даю ей понять, да и не только ей, -  кто есть кто.

- Эта фотография очень впечатляет, видно, что эта женщина не только исключительно красива, но и очень богатая натура. Ее личность, история ее исчезновения меня очень заинтересовали. 

- Вы думаете, что ее исчезновение имеет какое-то отношение к политической обстановке в Армении? - встревает Стерва.

- У меня нет оснований так думать. Просто факт сам по себе интересен: красивая женщина, талантливая актриса в самый последний момент, буквально перед вылетом отказывается садиться в самолет… и исчезает... Но куда?..

В ответ на мой вопрос Стерва обращается на армянском к моему мужу:

- Толма стынет.

Против такого аргумента он бессилен: улыбается,  переводя мне по-своему:

- Нашу беседу мы можем продолжить за столом.

Убеждаюсь, что на кухне этой женщине делать нечего. Толма слишком жирная и довольно грубая на вкус. Однако ситуация заставляет меня быть благоразумной и даже великодушной:

- Просто замечательно! Вы должны меня научить готовить это блюдо.

- С удовольствием, - говорит Стерва и опять торжествующе смотрит на моего мужа.

Вероятно, она еще сомневается в своей исключительной власти над этим заблудшим в политических дебрях стареющим интеллигентом.  Интересно, какая она в постели?..

Муж резко меняет тему разговора. Он не только не любит пустой болтовни, но и спешит узнать о моих впечатлениях от сегодняшних визитов.

- Пока что, мне кажется, каждый защищает свою позицию.

- Так и должно было быть, однако ваша миссия в том и заключается, чтобы отличить жертву от палача. Я, конечно, имею в виду не только сегодняшние впечатления их не вполне достаточно для окончательных выводов, но надеюсь, что вы до приезда сюда уже составили определенное мнение, мы ведь вам отправили множество материалов… этого было вполне достаточно, чтобы прийти к какому-то заключению.

- Я знакома с этими материалами, я внимательно их изучила, однако не спешу с выводами, надеюсь, понимаете почему? Ведь мне неизвестна, как вы сказали, точка зрения «палача».

Он как будто разочарован, его мимика мне прекрасно знакома - в моем лице они надеялись заиметь верного союзника.

- Я бы не сказала, что у вас нет определенного мнения, - опять встревает Стерва. Голос ее сразу же становится вульгарным, проступает дешевая ирония… Боже мой, на кого он меня променял! Ни говорить не умеет, ни готовить, уверена, что и в постели не ахти…

- Что вы имеете в виду? - с ангельской улыбкой спрашиваю я.

- Сегодня в редакции вы вели себя довольно странно: будто являетесь адвокатом этого преступного режима.

Жаль, что не могу ей указать на дверь! Я просто молча нейтральным взглядом смотрю на мужа. Он явно смущен, находится меж двух огней, вернее, меж двух женщин. Наконец он решается:

- Извинись, - требует он на армянском.

Стерва в ответ резко встает и идет на кухню.

- Извините, - виновато улыбаясь говорит муж и спешит за ней, и я слово в слово слышу их разговор, конечно на армянском.

- Послушай, не начав дела, ты уже все портишь, - пытается он ее вразумить.

- А как она себя ведет?!

- Как ей хочется, так и ведет себя, и мы не имеем права делать ей замечаний… Понятно? Ты что, забыла, что единственной нашей опорой сейчас является Европа?

Молчание.

- Поди извинись и постарайся любой ценой задобрить ее. Понятно? – повелевает он.

Муж возвращается в комнату и, извинившись во второй раз, объясняет:

- Знаете, редактор - ее брат, они пережили очень тяжелые дни… После взрыва у Лизы был шок, она не отходила от брата, очень за него беспокоилась, ночами не спала…

Интересно, от страха или от радости они не спали ночами? Радости по поводу фарса со взрывом игрушечной бомбы, сделанной собственными руками и собственноручно же устроенном перед собственной редакцией. Им кажется, что они поставили в тупик «бездарных» полицейских и имеют все основания проливать крокодиловы слезы перед «справедливой и сердобольной» Европой, а заодно и вопить, что якобы стали жертвами преследований фашистского режима. И тем не менее в ответ на наивные объяснения мужа я молча киваю головой, якобы понимаю, прощаю… Тем более что выяснила очень важную деталь: Стерва «командирована» сюда так называемой оппозицией для специального надзора за этим болваном, являющимся моим мужем, а заодно и залезла к нему в постель… Шлюха!

Она подходит ко мне кошачьими шагами, в третий раз вынудив вдохнуть смесь толмы с «Poison»-ом, и нежно шепчет на ухо: «Ѕorry».

- Ничего, ничего, не расстраивайтесь, - успокаиваю ее. - Если бы сегодня вы были со мной в прокуратуре, то сказали бы прямо противоположное.

- На самом деле? – спрашивает она, вытирая фальшивые слезы.

- Да, это мой стиль работы, он всегда помогал мне подойти ближе к истине. Сейчас, беседуя с вами, возможно, я поступлю точно таким же образом, поэтому не спешите с выводами.

- Интересно, - встрепенулся мой муж. - Что бы вы, например, сказали об оппозиции, ведь вы знакомы с отправленными материалами?

- Да, знакома… и не только с отправленными вами материалами... У нас есть и другие источники, но, как я уже сказала, рано делать выводы, кроме того, нужно еще ознакомиться с аргументами проправительственной стороны… Пока я могу сказать только одно: некоторые факты мне кажутся не вполне убедительными, если не сказать больше…

- Даже так?

- Да, так. Постарайтесь на некоторые из них посмотреть не с точки зрения заинтересованного политического деятеля, а человека нейтрального, с точки зрения моральных ценностей.

- Моральные ценности являются вечными категориями лишь на бумаге, - впадает он в свою стихию. - Стоит только властям отступить, сделать шаг назад, чтобы дать право остальным сделать - десять… А власти, как вам известно, везде и во все времена не очень-то отличались порядочностью.

- И это дает вам право быть более безнравственными или, как вы сказали, сделать эти десять шагов?

- Я представил вопрос теоретически; хочу сказать, что люди, ответственные за закон и нравственность, должны быть безупречны.

- А те, кто требует этого?

- Тоже, - не совсем охотно соглашается муж.

- В таком случае как понять, что вы провозглашаете «узником совести» человека, который в течение многих лет содержал в столице бордель, и об этом всем было хорошо известно?

- И среди тех, кому это «было хорошо известно», как вы сказали, были люди, которые должны были запретить эту постыдную деятельность и наказать его, однако не наказали, и значит, он невиновен, между тем сейчас его судят за политические взгляды, за инакомыслие, поэтому и де-юре, и де-факто есть все основания считать его узником совести.

- Очень интересно, какие политические взгляды могут быть у «бордель-папа»?

- Возможно, что у него нет политических взглядов, но есть политическая ориентация… и убеждения.

- И конечно, активная деятельность, - уточняю я.

- Да, в результате которой он сейчас в тюрьме.

- Он давно должен был находиться в тюрьме, как подрывающий моральные устои общества злостный преступник. Вероятно, господин этот, разглагольствующий о свободе, не знает, что проституция - одно из самых позорных проявлений рабства.

- Вы слишком много от него пребуете, - невозмутимо отвечает муж. - Пусть бы его арестовали, судили как сутенера, как «бордель-папа», как вы остроумно выразились. Но они довольствовались тем, что закрыли  притон, ­ тайное заведение, которое отнюдь не было тайным… Почему они это терпели, почему делали вид, что ничего не видят?

- Действительно, почему?

Они вдруг разражаются безудержным смехом.

- Сразу видно, что вы из Европы, - говорит муж.

Я смотрю на него и с болью констатирую, как он прекрасно усвоил уроки политической демагогии.

- Да, я из Европы, и есть вещи, которые для нас неприемлемы, недопустимы и, тем более, нетерпимы. Однако вы не ответили: как вы все это терпели?

- Это не мы терпели, а власти, а терпели потому, что многие из них были постоянными клиентами этого заведения.

- У вас есть доказательства?

Новый взрыв смеха.

- Сколько угодно!

- А что стало, как лучше выразиться, с персоналом этого притона,  где они сейчас?

- Неизвестно, однако могу сказать, что женщины, практикующие это ремесло, не являются хозяевами своих судеб. Возможно, их отправили в одну из стран Персидского залива или в Турцию, а может, они здесь и работают в каком-нибудь другом борделе.

- А что, подобные заведения продолжают существовать и действовать?

Третий взрыв смеха.

- Спросите у них, они это знают хорошо.

С какой легкостью он оправдывает эту порочную логику: если верхушка ворует, значит, и я могу воровать; если прелюбодействует, то и я буду делать то же… Он, который годы назад писал, что «в условиях общественно-политического хаоса интеллигент обязан оставаться безупречным, более принципиальным и более нетерпимым в вопросах морали…». Тогда он был далек от политики, от этой «великой блудницы», как он любил говорить…

- Для меня также остается непонятным, как можно казнокрада провозглашать национальным героем.

- Но он на самом деле герой, о нем рассказывают легенды, так что очень оскорбительно называть его казнокрадом.

- Извините, но у нас в Европе так называют людей, которые не платят государственных налогов, и им нет никакого прощения.

- Даже если это герой освободительного движения?

- Кто бы то ни был - перед законом все равны.

- Но почему об этом равенстве вспомнили тогда, когда он примкнул к оппозиции?

- Возможно, это совпадение, узнали именно в этот день... - замечаю я.

- Они давно об этом знали, однако, как и в предыдущем случае, делали вид, что не замечают.

- Почему?

- Потому что у него был большой авторитет, он считался одним из героев освободительной войны.

- Знаете, я согласна, что эти неожиданные проверки очень похожи на месть, но не согласна, что национальный герой, как вы его характеризуете, может скрывать свои доходы от государства, сознательно грабить свой народ и после всего этого еще выступать с критикой  в адрес других…

Стерва хочет вмешаться, но муж мой не позволяет ей этого сделать. Он молча смотрит на меня в ожидании моих следующих доводов…

- Годы назад я прочла очень интересную историю о Гарибальди. После окончательного освобождения Италии он со своими соратниками поселился на острове Капрера и занимался земледелием. Новое правительство Италии назначило ему высокую пенсию, однако Гарибальди отказался, мотивируя тем, что страна находится в тяжелом экономическом положении. Кстати, Гарибальди является национальным героем не только своей, но и нескольких других стран.

- Да, я слышал об этом, - соглашается он. - Но это было давно, в эпоху политического романтизма.

- Вы правы, сейчас мы живем в эпоху политического цинизма.

- Цинизм тотальный повсюду…

- Тотальный, пожалуй, но не везде.

- Вы собираетесь писать ваш отчет в этом духе?

- До отчета еще далеко. Возможно даже, что и не напишу... Не это моя основная цель, а… собрать как можно больше разнообразного материала, фактов и свидетельств.

- Но это не должно превращаться в механическую работу, вы должны вникнуть в суть дела и постараться быть объективной.

- Вот поэтому я и пытаюсь смотреть на ваши аргументы в другом ракурсе, с точки зрения писаных и неписаных законов: мы должны убедиться, что вы действительно нуждаетесь в нашей защите.

- Закон не может быть абсолютным, вне времени и пространства. Он выражает определенные интересы в конкретном времени и в конкретном пространстве.

До чего же он изменился! Зачем ему это было нужно, зачем он ушел в политику?

- По-вашему получается, что в Лондоне или Стокгольме могут судить за проведение несанкционированных митингов, за разграбление магазинов и поджог машин, и никакая оппозиция не станет критиковать за это власти, а в вашем случае власти объявляются тираничными, а нарушители порядка и грабители - «узниками совести». Я правильно поняла?

- Есть два обстоятельства, которые вы не принимаете во внимание. Во-первых, закон, разрешающий или запрещающий митинги, и предусмотренное за это наказание изложены довольно нечетко, и судить нас этим законом практически невозможно. Во-вторых...

- Постойте, а если б закон об убийстве тоже был изложен нечетко, вы бы воспользовались этим и стали убивать людей?

Он невозмутимо продолжает:

- Во-вторых, представители Евросовета, в отличие от вас, в основном с нами согласны и придерживаются мнения, что в нашей стране действительно имеются политзаключенные.

- Меня это не удивляет: у них определенные политические интересы. Мы, например, строжайшим образом осудили бомбардировку Белграда, в то время как они спокойно смотрели на это варварство. Наши с ними мнения не всегда совпадают, и тем не менее они поощряют нашу деятельность. Не говоря уже о том, что наше мнение в некоторых случаях становилось для них решающим.

- Вот почему мы хотим заручиться и вашей поддержкой.

…Время уже позднее. Стерва с моим мужем провожают меня до подъезда. Войдя в квартиру, быстро переодеваюсь и достаю из чемодана сверхмощный бинокль. Сквозь щели в занавесках смотрю на них. Стерва убирает со стола, а муж мой, жестикулируя и улыбаясь, говорит по телефону. По всей видимости, докладывает своему «начальству» об итогах встречи. Однако меня интересует другое. Чуть погодя появляется совершенно голая Стерва и вытирается перед моим мужем моим полотенцем. Мерзость! Женщина с таким телом не должна оголяться перед мужчиной… Уродина! Точь-в-точь как ее обед! Пусть мой красавец наслаждается! Идиот, на кого меня променял! Якобы на пятнадцать лет моложе меня, ничего подобного, это я на пятнадцать лет моложе нее!

Бросает полотенце на стол, под нос моему красавцу, и идет в мою спальню, подходит к моему трюмо, достает мой «Poison» и обильно спрыскивает свои срамные места... Шлюха! Потом достает (даже не ищет, знает уже, что где лежит) мои фирменные трусики и бюстгальтер - безумно красивые и sexy - и натягивает их на свое уродливое тело… Как сегодня помню, я купила этот комплект в Женеве, чтобы после столь долгого отсутствия надеть это белье для своего мужа. Не надела. Как привезла, так и осталось лежать в упаковке, не раскрытым… Нежное, кружевное белье… В собачий холод, в беспросветную темень какие могут быть кружева!

Вот, подошла сзади и обняла моего мужа... Бинокль мощный, они передо мной как на ладони, в натуральную величину, кажется, что могу сейчас дать своему красавцу пощечину, а эту шлюху взять туалетной бумагой за ухо и вышвырнуть из квартиры вместе с моим оскверненным бельем.

…Почему-то вспоминаю сцену из пьесы Сартра «Взаперти»: женщина, покончившая самоубийством, отчетливо видит с того света, как ее любимого соблазняет недостойная девица. Она возмущена, рыдает, однако ничего не может сделать…

Насколько бы ситуация ни была схожей, я тем не менее не на том свете и могу кое-что сделать… И знаю, что именно! Вот почему я сейчас удивительно спокойна.

А если б на месте этой шлюхи была другая женщина, не обязательно красавица, а приятная, благовоспитанная, нормальная женщина? Что тогда? Что бы я тогда делала? Все-таки здоровый мужчина, не может же он годами оставаться один?..

Легко рассуждать, но тяжело это видеть собственными глазами...

 

 

Я теперь только поняла, какую дерзкую и опасную авантюру предприняла. Речь не о том, что меня могут разоблачить. Это исключено. Даже собственный муж не узнал. Меня привели в ужас их политические игры. Власти и так называемая оппозиция, сидя за одним столом, играют в покер, не брезгуя никакими средствами. В выигрыше, конечно, останется власть, поскольку она сильнее, а в этом мире прав тот, кто сильнее. «Оппозиция» же, независимо от исхода борьбы, тоже будет в выигрыше, по крайней мере в плане моральном, поскольку облачилась в ореол жертвы и мученика. Это был мой первый контакт, я едва коснулась поверхности, а если копну глубже, может, от ужаса и омерзения окаменею, превращусь в соляную статую, как жена Лота.

Однако все гораздо сложнее. Фактически я себя лишила самой себя.

Утром проснулась в хорошем настроении, автоматически взяла телефон и набрала номер матери. Только после того как пошел первый гудок, я сообразила, что делаю... Как ошпаренная бросила трубку... Сколько минут я так просидела, не дигаясь, будто пораженная страшным известием?.. Опять набираю номер матери, на этот раз прекрасно сознавая, кто я в данный момент и чей паспорт у меня в сумке. После третьего гудка слышу ее голос: «Алло…». Молчу. «Алло… вам что, делать нечего?» У меня текут слезы, не пойму - радости или боли? После третьего «алло» и последующей паузы она кладет трубку.

Я не смогла поговорить с матерью, однако звонок этот стал чем-то вроде Ньютонова яблока: тут же придал форму идее, уже несколько дней смутно вертевшейся у меня в голове: параллельно со своей основной миссией я должна заняться судьбой исчезнувшей Актрисы, конечно вне политического контекста (чтобы не лаяли!), просто как интересным, интригующим фактом, материалом, который может стать бестселлером, а может, даже и фильмом... Под этим прекрасным предлогом я смогу видеть свою мать сколько душе угодно, смогу встречаться и с братом, и с остальными родственниками, знакомыми, друзьями и, конечно же, - непременно! - с недругами и недоброжелателями…  Со всеми… С кем захочу… И говорить, говорить, говорить… Смогу заставить и их говорить… сказать то, чего бы они ни за что не сказали в моем присутствии, задавать вопросы и самой говорить о том, чего бы я не смогла сказать от своего имени... Я восстановлю, воссоздам образ «исчезнувшей и исчезающей» Актрисы, и ее появление в «Новом Образе» станет настоящей сенсацией... Триумфом!

Но чтобы осуществить это, я должна прежде всего поговорить с мужем, получить его благословение, составить списки необходимых мне людей, якобы с его помощью найти телефоны, адреса… (Интересно, чьи имена он назовет? Я же всех знаю…). Надо сейчас же позвонить, пока он дома.

И именно в этот момент раздается телефонный звонок. Это он.

- Вы ясновидец? – говорю я.

- А что?

- Как вы узнали, что я хотела вам позвонить?

- Для этого не обязательно быть ясновидцем - пока вы здесь, еще не раз пожелаете мне позвонить, тем более что нам нужно о многом поговорить...

- Представьте, что и мне есть что сказать.

- Какое совпадение! Значит, нужно сегодня встретиться.

- Хоть сейчас, через полчаса.

- Увы, сейчас я не могу, еду в аэропорт.

- Вероятно, кого-то встречаете?

- Нет, сегодня утром был неожиданный звонок: сообщили, что чемодан моей жены наконец прибыл в Ереван.

- Не совсем поняла, ваша жена прилетела?

- Нет, пока что прибыл только чемодан… Вы, вероятно, не знаете, что чемодан она сдала, а в самолет не села, сейчас чемодан привезли, поскольку на бирке был наш адрес и телефон.

- Но почему с таким опозданием?

- Хорошо еще, что вообще дошел…

Навожу бинокль на наши окна - жаль, что занавески задернуты... Это еще больше подхлестывает мое любопытство. Свой скромный завтрак я ем у окна, не отрывая глаз от тротуара напротив. И действительно, вскоре подъезжает черный никелированный «Хаммер», из него выходит мужчина с квадратной лысой головой, совершенно без шеи, облаченный весь в черное, и тут же подносит к уху сотовый телефон. (Кстати, куда девалась их «Хонда» брежневских времен?) Чуть погодя появляется Стерва с моим мужем и бросается в объятия питекантропу.

Пусть едут за моим чемоданом! А я решаю посетить несколько разграбленных магазинов, не договариваясь, так, без звонка. Слышала всякие взаимоисключающие, противоречивые версии, интересно поговорить с  самими хозяевами.

Первым делом захожу в обувной магазин «Minelli». Здесь товар привозят за бесценок из Турции, а продают, естественно, по итальянским ценам. Мой визит отнюдь не удивляет хозяина магазина.

- Я уже потерял счет, сколько их тут перебывало: и из газет, и с телевидения, местного и зарубежного, из полиции и “кагэбэ”, из налоговой  службы, даже авторитеты этого квартала наведывались… А теперь вот и вы пришли… Все задают один и тот же вопрос: «Откуда вам было известно, что мародеры будут грабить магазины?» Да ничего я не знал; чем мне еще поклясться, чтобы поверили!?…

- Но чем вы объясняете, что в ту ужасную ночь ваш магазин был совершенно пустым, и вы фактически ничего не потеряли?

- Послушайте, я ничего не знал, я делаю свой бизнес… Еще за двадцать дней до этих событий я давал объявления в газетах, рекламировал по телевидению, вот посмотрите, весь мир это видел…

Хозяин магазина показывает вывеску на витрине: крупными буквами и почему-то на английском написано: «Sale», а рядом - «До 70 % ».

- Я это сделал еще за десять дней до событий… Откуда я мог за десять дней вперед знать, что пьяные бомжи будут по всему городу грабить магазины!?.

- Они на самом деле были пьяные?

- Если б только пьяные, они были все накачаны…

- Все?

- Может, и не все, но - большинство: валялись там десять дней в своих палатках… курили и пили, многие кололись…

- И тем не менее, согласитесь, что факт этот действительно может дать повод для серьезных подозрений: такое впечатление, что накануне этих событий вас кто-то предупредил, а это значит, что грабеж и разгром произошли не спонтанно, а скрупулезно были подготовлены.

- Ну конечно же, все было организовано - собрать столько босяков в одном месте, пичкать их десять дней напролет водкой и наркотиками… Да они были уже готовы на все, стоило их только направить…

- А кто их направлял?

- А вот об этом меня не спрашивайте - не знаю и знать не хочу… Что касается того, что магазин мой был пуст, я уже сказал: я привез огромную партию товара, хорошо ее реализовал, вернул свои деньги, а остальное продал за копейки, чтобы поехать за новой партией… Нужно же мне было место освободить... Если хотите нам помочь, расскажите там, в своей Европе, как нам тут трудно бизнесом заниматься: налетают со всех сторон, как саранча… Если у тебя нет спины, нет протекции, то пропадешь…

Недалеко от магазина - ресторан. Следующий мой визит - туда. И он стал предметом всяческих пересудов и подозрений. За две недели до событий хозяин застраховал свое заведение от всякого рода бедствий, чем вызвал подозрение обеих сторон, но больше - оппозиции. Принимая во внимание, что ресторан принадлежит одному проправительственному олигарху, оппозиционная пресса начала против него настоящую войну, обвиняя в том, что из строго секретных источников у него была точная информация относительно готовившихся беспорядков, и следовательно, они были спровоцированы властями. Некоторые верили этому, некоторые - нет. Люди потеряли способность трезво и логично мыслить... Действует единственный порочный принцип: «свой» - значит, прав, не важно, вор он, подлец, убийца или предатель, «не свой» - значит, не прав, даже если это порядочный человек…

А остались такие люди в Армении? В свое время были, в том числе и мой муж. Но сейчас он не в счет.... Что с ними стало? Сумели выстоять, противостоять тяжелейшим испытаниям? Увы, некоторые из них поспешили занять выгодные должности, и выяснилось, что самые бескорыстные из них оказались на деле чересчур корыстными: толкаясь, они спешили пролезть в размножившиеся как мухи новоиспеченные партии… Некоторые уехали из страны, а некоторые не выдержали нечеловеческих условий и преждевременно ушли из жизни вообще... Мне очень хотелось знать, остались еще неподкупные интеллигенты или нет? Для меня это было очень важно. Ведь, несмотря на мой новый облик, моя суть оставалась прежней… Я оставалась той же, но как бы выброшенной из этой действительности, которая, в принципе, была не моей и в то же время - моей.

Было далеко за полдень, и я успела проголодаться, поэтому с радостью приняла предложение хозяина ресторана познакомиться с его поваренным искусством. Время было обеденное, и ресторан переполнен клиентами. Свободных столов не оставалось. Хозяин, извинившись, спросил, не против ли я, чтобы за мой стол посадили клиента. «Думаю, что останетесь довольны, - двусмысленно улыбнулся он. - Это очень интересная личность: журналист, честный и очень смелый…». И, вероятно прочитав в моем взгляде удивление, добавил: «Да, да, у нас в стране немало таких людей, просто их голос не всегда слышен… Но пусть он об этом вам сам расскажет».

Подошел мужчина и, поблагодарив меня, сел напротив. Его сразу же обслужили: огромная пицца и бутылка вина. Для одного человека  многовато. Он что, один все это будет пить? Мужчина просит принести второй бокал и, не спросив, наполняет и ставит его передо мной.

- Это очень хорошее вино, - говорит он по-французски.

Не отказываюсь.

Ему лет шестьдесят. А может, и меньше. Условия жизни в Армении преждевременно старят людей. Кроме того, седеющая борода придает ему старческий вид. Лицо его, не знаю почему, мне кажется знакомым. Вперив в меня горящие глаза, он сразу же переходит к делу:

- Я очень много слышал о вашей организации и о вас тоже.

Сказал и ждет реакции на свои слова. Однако я молчу, и лицо мое, вероятно, тоже «молчит», но он не отступает. Доливает мне в бокал, из которого я сделала всего-то два-три глотка, и продолжает:

- Хотите послушать добрый совет- Долго не раздумывайте, ориентируйтесь сразу: власти или так наз?ваемая оппозиция, которая не что иное как вчерашняя власть… Жалко мне вас, вы такая молодая, красивая, решайте, пока не поздно… Зря только время теряете, роли уже распределены, победитель известен, все остальное - театр, откровенно наглый, вульгарный и бездарный…

Я молчу. Пока мне нечего сказать, к тому же это его, кажется, и не волнует. Он здесь больше для того, чтобы говорить, а не слушать. Он из той породы людей, правда которых уже надоела всем, более того, раздражает, нервирует, поскольку если за правдивыми речами не следует перемен к лучшему, то они превращаются в своего рода яд. Потому что невозможно бесконечно слушать о собственной беспомощности и невозможности изменить жизнь. Приходит момент, когда эти «истины» становятся презренными, даже смешными. Люди начинают избегать подобных «правдолюбцев», обрекая их на вечное одиночество. Они фактически  становятся пророками в пустыне, безнадежно ищущими слушателей, потому что не могут молчать или просто говорить на ветер... В конце концов они превращаются в объект насмешек и дешевых издевок всякого рода сволочи и подонков… Не исключено также, что народ, превратившись в толпу, забросает его когда-нибудь камнями, как это сделали с героем Ибсена, доктором Стокманом, который боролся за их же интересы с «сильными подонками мира сего». Правдолюбец становится бельмом на глазу не только у виноватых, но и у правых, не только у палача, но и у жертвы… Но может, мой «собутыльник» не таков? Может, я его сейчас придумала? Он наливает себе второй бокал, закуривает, не спросив, и, вперив в меня глаза, продолжает свой монолог:

- А хотели бы вы получить не только добрый, но выгодный совет? Хотите за две недели заработать миллион, спокойно, без риска, совершенно законно, даже наслаждаясь, получая удовольствие, без каких-либо компромиссов с совестью?.. Хотите? Я за час могу все устроить… (берет сотовый телефон) сейчас же, прямо отсюда… Вы только согласитесь, и буквально через пять минут перед  этой жалкой столовой появится последней модели «Астон-Мартин» или «Бентли» и отвезет нас к одному из «новых набобов» (вдруг очнувшись). Да нет же! Боже упаси! Я не делаю вам непристойных предложений, не поймите меня превратно… для подобных развлечений у них предостаточно соответствующих самок, которые стоят значительно дешевле… И потом, такая женщина, как вы… (пауза). А почему вы не спрашиваете, за что должны получить этот миллион? Хотя бы догадываетесь? Да, да, это связано с вашей профессией, это по вашей части… Пишете об одном из наших олигархов хвалебную оду или эпопею на двести страниц и публикуете в Европе… С вашим именем, с вашим авторитетом вы это можете устроить… Десять процентов от гонорара мои… Как посреднику… Не много, всего сто тысяч…

Он замолкает, вероятно чтобы перевести дух от затянувшегося монолога или наконец чтобы выслушать меня. Из-за соседних столиков поглядывают на нас, некоторые даже с сочувствием. Видно, он известная личность, и не только в этом ресторане.

- Знаете, ваше предложение меня заинтересовало, и я серьезно об этом подумаю.

- Действительно?

- Да, да, - подтверждаю я. - Но сейчас меня интересует совсем другое…

- Я знаю, что вас интересует, - резко прерывает он меня. - Не интересуйтесь, все равно ничего не узнаете, и ничего не изменится… Не вмешивайтесь… Еще больше запутаетесь… И потом, что общего может иметь со всем этим уродством… такая красивая женщина, как вы…

- Истина только для некрасивых?

 Он на мгновенье умолкает.

- Нет, конечно, она для всех… Истина как хлеб, все в ней нуждаются… Но всем ли она достается? Вот в чем вопрос!

- Я бы не стала сравнивать ее с хлебом, поскольку хлеб - потребность телесная, физическая, между тем как истина - потребность духовная… Многие довольны своей духовной слепотой, тем более когда взамен получают свою «водку насущную» и наркотики…

Мой собеседник с уважением закивал.

- Браво! – зааплодировал он. - Успели понять…

- Я это поняла давно, просто здесь еще раз убедилась, что чернь везде одинакова.

- Браво, браво, на самом деле браво, замечательно, мадам, вы не похожи на других европейцев, которые приезжают сюда со своей правдой и не желают видеть суть происходящих тут явлений.

- Уважаемый господин, меня интересует именно суть, и за эти два дня я уже многое успела увидеть.

- Да, да, мадам, я вам верю, и вы еще многое увидите вашими проницательными глазами, но имейте в виду, вы попали в ад, и рядом с вами обязательно должен быть Вергилий.

- Этот Вергилий, конечно же, вы?

- Поверьте, что лучшей кандидатуры вам не найти: телом я в аду, а душой в чистилище.

- Согласна, ведите меня!

Смотрю на него. Лицо кажется знакомым. Не удивительно. Более тридцати лет я жила в этом городе, возможно, что учились в одной школе или жил где-то по-соседству… или, наконец…

- Давно у вас борода?

Вопрос мой удивляет не только его. Сама не почувствовала, как выскочило…

- С того самого времени, как в Армении установились пещерные порядки, когда невозможно было приготовить даже чаю, куда уж там думать о бритье. Потом, когда из пещеры мы перекинулись в бордель, я обнаружил, что таким образом сберегаю в день по полчаса. Но почему это вас интересует?

- Ваше лицо, ваши глаза мне показались знакомыми, может, без бороды…

- Не думаю, мадам, по всей вероятности, вы меня с кем-то путаете…

Потом с улыбкой добавляет:

- Если хотите, ради вас я побреюсь. Вот мой телефон, буду ждать вашего звонка. Не откладывайте, мадам.

 

           

Сюжет пьесы таков: задыхающаяся без любви в бездуховной среде героиня неожиданно уходит от мужа, уходит именно в тот момент, когда муж сообщает, что его назначили министром, более того, уходит к парню лет на пятнадцать моложе нее, во имя безумной любви, которая, как потом выясняется, всего лишь иллюзия и приносит ей одно только горе и разочарование… В результате, несмотря на попытки мужа вернуть ее, она остается совершенно одна в своем  маленьком номере скромной гостиницы, без каких-либо средств к существованию… Она сама выбирает свою судьбу.

Помню, как пьесу эту муж принес из библиотеки: дореволюционное издание, на русском, со старой орфографией. В тот же день прочла и загорелась. Муж вначале разделял мой энтузиазм, даже пообещал устроить перевод, а потом  его как будто подменили: «А для кого ты тут будешь это играть? Найдется ли сегодня в Армении хоть одна женщина, которая бы не мечтала видеть своего мужа в  министерском кресле? Сыграв эту пьесу, ты совершишь такое же безумие, как и твоя героиня, променявшая достопочтенного мужа на двадцатилетнего мерзавца, сомнительного молокососа… Не говорю уже о том, что вряд ли ты найдешь сегодня театр или режиссера, который бы согласился это поставить».

«Здравый рассудок» мужа еще больше возбудил мое желание. «Но ведь именно такие произведения стимулируют прогресс общества». - «Согласен, но не сейчас, может, немного подождем». - «Если б и шведы в свое время думали так, то сейчас их страна была бы в том же состоянии, что и наша», - говорила я.

После возвращения я решила, наконец, осуществить эту постановку. На этот раз муж был еще более скептичен: «Выбрось из головы, ты что, не видишь, что вокруг творится?» Видела, однако была уверена, что страна нуждается именно в таком реформирующем искусстве. И в театрах не нашла поддержки. Театральная жизнь была вообще в агонии.

Почему я была так одержима этой пьесой с ее необыкновенной героиней, почему она превратилась для меня в idée fixe? Во что бы то ни стало сыграть этот образ, несмотря ни на какие национальные и общественные табу, несмотря на закоснелые представления, возможно и  неразрешимые творческие проблемы, которые могли встать передо мной… Было в этом нечто фатальное: будто мое дальнейшее существование зависело именно от нее.

Перевод пьесы я взяла с собой в Европу, прекрасно зная, что и там не сыграю. Казалось, что она стала частью моей судьбы, от которой невозможно уйти. И даже, в целях безопасности, я положила ее не в чемодан, а в сумку, в ручную кладь. Однако еще до моего второго отъезда в Европу мне фактически привелось в жизни «сыграть» то, что я не смогла осуществить на сцене. 

…Было это в холодные и голодные дни. Как-то вечером муж отправил за мной правительственную машину. Мы долго ехали по темному городу. Водитель молчал. И я ничего не спрашивала. За городом, на обочине дороги был какой-то шикарный ресторан. Муж мой и его «друзья?соратники» собрались там, кутили…Увидев меня, один из них закричал: «Не говорите ей, пусть в конце узнает». Однако конца ждать не пришлось. Выяснилось, что муж получил какую-то должность. «Не министр, но… выше!».

Никакой радости от этой новости я не испытала. Выражение моего лица если и изменилось, то в худшую сторону. Однако никто на меня не обращал внимания. Я была единственной женщиной в пьяной мужской компании. На мои слова тоже не обратили никакого внимания, когда я в ответ на тост моего мужа сказала: «Сейчас я совсем потеряю его, я бы предпочла, чтобы он оставался просто мужем».

Дома был очень неприятный разговор, который чуть не перерос в скандал. Я проглотила некоторые его «комплименты», сказанные в мой адрес, объясняя их выпивкой. Хотя, была уверена, что говорил он то, что думал в трезвом рассудке. Не напрасно говорят - «хочешь узнать человека, дай ему должность». С какой легкостью и без всякого сожаления отказался он от своих принципов, ради которых, казалось, готов был пожертвовать собственной жизнью! И как быстро происходили все эти перемены!

Между нами возникла пропасть, которая становилась все глубже и глубже. И самое страшное, что все происходило в тишине, без слов. Если б мы могли обо всем этом поговорить, даже поспорить, многое могло бы проясниться и можно было бы еще спасти… Но эта чудовищная тишина… Слово, каким бы оно ни было, приводит к какому-то определенному решению: положительному или отрицательному, туда или сюда. Между тем  в доме у нас установилась убийственная неопределенность.

Плюс ко всему  мое «безделье»! Я не привыкла так жить, я с двадцати лет жила бурной творческой жизнью! Сейчас все было закрыто, заморожено, отодвинуто и отложено на неопределенное время: театра и кино не существовало, телевидение служило только политике и день и ночь крутило какие-то глупые латиноамериканские сериалы. Я была лишена даже своего любимого занятия - чтения: какое там чтение при свече! Ослепнуть можно!

Я стала задыхаться от чувства ненужности... Я просто сходила с ума…Ничто не может умерить тревогу художника, когда он лишен возможности творить, заниматься творчеством… Особенно тяжело, когда понимаешь, что делается это намеренно... со злым умыслом...

Так дальше продолжаться не могло. Я чувствовала, что медленно умираю, что незаметно и безвозвратно погружаюсь в болото, которое меня засасывает. Большую часть дня я проводила дома, тратя свою энергию на домашние дела, в ожидании то воды, то электричества, проводя долгие часы в очередях за хлебом - и в дождь, и в снег. Пару раз соседи не позволили мне стать в очередь, забрали у меня насильно талоны, купили мне хлеб и принесли домой. Но я не могла себе позволить злоупотреблять их добротой и уважением, так что разделяла со всеми и эти трудности. Многие оценили мое поведение, но были и озлобленные: «Уехала, так нечего было возвращаться, тут, что, хлеб вкуснее?» «Не ради хлеба я туда ехала, - ответила я. - И не ради хлеба вернулась». Уязвленная человеческой наглостью и злобой, душевной слепотой, я вышла из очереди и автоматически направилась в сторону дома. Та же женщина с еще большей злостью  бросила мне вслед: «Не понимаю, что в ней красивого, если и я жопу открою и губы намажу, то буду намного красивее».

Жизнь превратилась в каторгу, в изгнание в собственном доме. Отношения с мужем можно было охарактеризовать (политической терминологией, употребляемой в те дни) как «замороженный конфликт». В течение всего дня мы обменивались всего лишь двумя-тремя фразами. В конце концов муж не выдержал. В одно из редких воскресений, когда он был дома, и мы вместе завтракали, с убийственным спокойствием спросил: «До каких пор будет так продолжаться?» - «Как?» - спросила я. «Вот так, - вспыхнул он. - Ты ничего не делаешь...». - «А что я могу делать… и  не делаю?»

Он молча посмотрел на меня, затем, как-то странно улыбнувшись, ответил: «Есть нечто, что ты точно можешь сделать». Я молчала. Вытаращившись на него, ждала, чтобы он сказал, что же это такое . И он молчал, но в конце концов нервы его не выдержали: «Послушай, собирай свои вещи и отчаливай... Оставь меня, наконец, в покое!» Ах, вот как?! То же самое, только в более приличной форме, он мне говорил и до этого: «Я поговорю с кем нужно, чтоб не тянули с бумагами, ты только устрой приглашение».

Устраивать ничего не пришлось, приглашение пришло само: звали играть спектакль сразу в пяти европейских городах. Казалось, что после такого известия все должно измениться: наконец-то появилась реальная возможность вырваться из этого болота и делать Там то, что Здесь стало невозможным. Но произошло обратное: я часами неподвижно сидела, уставившись в одну точку. Вывел меня из этого оцепенения звонок из Марселя – интересовались, получила ли я их приглашение. «Да, получила». - «Почему тогда не отвечаете? Может, у вас какие-то проблемы? Имейте в виду, что билеты уже начали продавать...».

Отступать было некуда, и я решила ехать: есть в этом мире места, где меня ждут, есть люди, которые меня ждут, которым я нужна, мое искусство нужно людям. «Нет никаких проблем, дорогой мсье, я еду».

В аэропорту муж пытался загладить свои слова: «Я беспокоюсь о тебе, пойми, ты просто таешь на глазах как свечка... Я даже боюсь за тебя (Почему-то ни разу за эти шесть месяцев я не почувствовала его беспокойства, ни разу он не заговорил об этом). Поедешь, развеешься, поменяешь атмосферу, среду, может, какие перспективы появятся - и там, и здесь...».

Уезжала с тяжелым чувством вины: как врач, бросающий в критический момент больного; как солдат, покидающий позиции; как штурман, оставляющий в бурю корабль без рулевого... И одновременно пыталась найти себе оправдание: если я врач, то без медикаментов;  если солдат, то безоружный;  если штурман, то без корабля и без моря… И несмотря на то что доводы мои были совершенно обоснованны, чувство вины все равно не покидало меня, напротив, становилось все глубже и глубже, тем более  что месяц превратился в месяцы, а год в годы...

 

...

 

Мужу своему я сказала, чтобы ничего специально не готовили: «Самое большее, стакан чаю». Не было желания вкушать очередной шедевр Стервы. И несмотря на мое предупреждение, вижу в бинокль, как она все-таки накрывает на стол, а муж снимает трубку... Через секунду звонит мой телефон.

- Мы вас ждем...

На этот раз меня никто не встречает. Прохожу под аркой и попадаю во двор. Сегодня я оделась поскромнее. И тем не менее с моим появлением все взгляды устремляются на меня. Нарды умолкают. Даже дети прекращают свой гвалт. Я улыбаюсь и кивком головы приветствую устремивших на меня взоры мужчин и женщин. Однако это не сдерживает их от комментариев: «Опять пришла...». - «И чего она сюда ходит?». - «Эта из Европы, по политическим делам приехала». - «Ну и что, европейцы, что этим делом не занимаются?». - «Занимаются, еще как занимаются!..». Мужчины реагируют чуть иначе: «Уже своим ходом явилась...». - «Можно подумать, что с той очень справляется, теперь еще эту приводит...». - «Ты почем знаешь, справляется или нет?» и т.д.

Дверь открывает Стерва и бросается мне в объятья. На этот раз «Poison» смешан с запахом пота. Фу! На ней одно из моих лучших вечерних платьев, которое я успела надеть всего два-три раза. Ну и пусть! Это платье только подчеркивает ее уродство. Интересно, почему мой муж позволяет, чтобы эта хамка свободно пользовалась моим гардеробом? Уже смирился с моим «исчезновением» и раздает мои вещи?

В открытую дверь соседней комнаты вижу свой раскрытый и уже перерытый чемодан.

- Если не ошибаюсь, это чемодан вашей жены?

- Да, - отвечают они разом.

Еле сдерживаю свое любопытство.

- А могу я посмотреть, что она везла?

Моя просьба, может, и удивляет их, но они не отказывают.

- Знаете, пусть не покажется странным, я вам потом объясню, почему я хочу посмотреть...

- Пожалуйста, - отвечает мой муж. - Я понимаю: женщины любопытны...

 

Входим в соседнюю комнату. Муж поочередно вынимает и показывает содержимое чемодана: одежда, несколько книг, кассеты(моя любимая музыка) и подарки в обертках с надписанными на них именами: мужу, родственникам, подругам... Но постой, кажется, чего-то недостает: я везла для матери швейцарский шоколад, огромную коробку, знаю, что она любит... Точно такую же я купила для детей своего брата...  И ее тоже нет... Мне хочется закричать. Муж мой вообще превратился в тряпку. Мало того, что эта шваль пользуется моими духами и гардеробом, носит мое белье и лучшие платья, так еще и обкрадывает моих родственников!

Внимание мое приковывает пакет размером больше других. Этот пакет мне  давно знаком, на нем приклеена бумажка с именем мужа... Он замечает мой взгляд.

- Этот пакет для меня... Очень странная история...

- Чем?

- Тем, что пакет этот возвращается ко мне через четырнадцать лет... Он уже во второй раз прибывает в Ереван.

- Не понимаю.

- Действительно трудно понять... Четырнадцать лет назад, когда она вернулась, пакет этот был в этом же чемодане...

- И что?

- Она сказала, что привезла мне подарки, попросила сразу не открывать, а в день моего рождения...

- И что, вы не захотели?

Он затрудняется с ответом, затем все-таки говорит:

- Вопрос не в желании, просто дело до этого не дошло...

- То есть вы не отметили?

- Были дела поважнее, какие там именины, какие дни рождения!..

 

...

           

У него появилась плохая привычка: с друзьми-единомышленниками, многие из которых были обыкновенными авантюристами, он ходил в ресторан, напивался, после чего вдруг вспоминал, что у него есть жена, звонил мне и приглашал «присоединиться»... Пару раз я пошла, чтобы как-то рассеять скуку, но впала в еще большее уныние. Если кроме меня бывали другие женщины, то, как правило, путанки этих выскочек.

Перед днем его рождения я специально предупредила: «Завтра день твоего рождения, прошу после работы прийти домой. Подумай также, кого ты хочешь пригласить, чтобы  я знала...». Утром напомнила ему, а потом до самого вечера не выходила из кухни… Это было подвигом, героическим поступком - в подобных пещерных условиях накрывать праздничный стол. 

...Пробило семь часов, восемь, девять, десять… Мужа все не было… Сидела голодная и ждала… В одиннадцать телефон наконец зазвонил :

- Ты что, не хочешь меня поздравить с днем рождения?

- Хочу, даже стол накрыла, но, видимо, напрасно…

- Высылаю за тобой машину, приезжай…

-  Может, ты бы мне еще часа через два позвонил?

- Самое время, всю ночь будем кутить... Да, не забудь принести свои подарки, пусть мои друзья знают, как меня любит жена.

- Кстати, жены твоих друзей сейчас с вами?

На мгновенье в трубке воцарилась тишина: муж повторил вопрос своим друзьям, за чем последовал взрыв омерзительного хохота и даже комментарии, после чего он торжественно произнес:

- Приходи, приходи, будешь царицей нашего стола...

Не захотела быть царицей... Не поехала. Подарки же остались в чемодане нераспакованными.

 

...

 

- Да, но почему она увезла их обратно?

- Ее отъезд был настолько поспешным, что она не успела даже собрать чемодан.

- А почему вы сейчас не открываете пакет?

Он отводит взгляд. Мне показалось, что глаза у него стали влажными.

- Пусть сама откроет, когда вернется.

- Вы уверены? Я хотела сказать: вы не потеряли надежду?

- Нет.

Я не смогла понять, к какому из моих вопросов относилось это «нет». Не стоило углубляться, поэтому меняю тему:

- Вы только что, кажется, сказали: «женское любопытство»?

- Да.

- Не отрицаю, но в моем случае - также и профессиональное.

- Как это понять? - удивляется муж.

- У меня есть кое-какие идеи… Этот материал меня очень заинтересовал…  как необычная женская судьба…

- Нет ничего необычного, - встревает Стерва. - Все очень просто... Это ее очередной каприз... Перевернула весь мир вверх дном, а сама сидит себе где-то кайфует…

Муж взглядом пытается ее урезонить, а я мягким голосом спрашиваю:

- Ваша подруга не согласна?

- Как вам сказать... Она думает, что в ее исчезновении нет ничего необычного - возможно, по каким-то причинам она уединилась и вскоре объявится...

- Вы считаете нормальным, что известная актриса, красивая женщина за считанные минуты до вылета отказывается лететь и так исчезает, что по сей день не могут найти ее следов? Вы философ и должны понимать: известная актриса несет на себе определенную общественную функцию, она становится своеобразным символом, и вдруг, по непонятным причинам, отказывается от этой общественной роли и исчезает... В каком-то смысле - это дезертирство.

- Мне трудно втискивать в философские категории свою собственную жену, и потом, кажется, подобные случаи в прошлом уже бывали с известными артистами?

- Это не одно и то же, если вы имеете в виду актеров, которые после насыщенной творческой жизни бросают свое попроще, уходят, но не исчезают, между тем как случай с вашей женой я хочу исследовать именно с общественно-философской точки зрения... Очень интересный материал. Философ-персоналист на этом материале написал бы целую книгу.

- Как вас понять, вы хотите начать, так сказать, частное расследование?  

- Отнюдь, пусть этим занимается полиция; все, что меня интересует, - это судьба необыкновенной женщины и актрисы. Возможно, я напишу о ней книгу, документальную, а может, роман или сценарий... я еще окончательно не решила, каков будет жанр, пока я хотела бы собрать по возможности больше материала, фактов, свидетельств...

- Но это не так легко; будет ли у вас время наряду с вашей основной миссией заниматься еще и этим?

- Я найду для этого время, и потом не забывайте, что я прежде всего журналист, и было бы преступлением пройти мимо такого материала, поэтому первым, от которого я надеюсь получить более-менее важные сведения, будете вы... Меня интересует все: пресса, всякого рода свидетельства, подробности, которые вы можете мне рассказать, фотографии, ленты, кассеты... Особенно я хочу услышать ее голос, увидеть ее личные вещи, ее гардероб, если, конечно, позволите,  - все, меня интересует все, понимаете?.. Очень хотелось бы встретиться с ее коллегами, родственниками, даже с ее врагами - у красивой и талантливой женщины не могло не быть завистников и врагов...

Муж мой в растерянности: смотрит то на Стерву, то на меня. Затем переводит ей мою просьбу. Реакцию последней не трудно было предположить:

- Значит ты должен бросить серьезные дела и заниматься удовлетворением ее капризов?  Ты понимаешь, что у нее на уме: она хочет отвлечь твое внимание...

- Это не займет много времени, час-два, не более... - как провинившийся ребенок, оправдывается он.

- Еще как займет, целыми днями будет торчать здесь и задавать свои дурацкие вопросы, поэтому и хочет заранее получить твое добро.

- Пойми, я не могу ей отказать, не имею права, она меня не так поймет...

- Как хочет, пусть так и понимает, она мне с самого начала не понравилась, ее точно подкупили...

Они совершенно забыли о моем присутствии. Стерва говорит нагло, вульгарно и агрессивно.

- Мы тут кровью и потом страну создаем, а она там мало того, что жизнь прожигает, кайфует в свое удовольствие, так о ней еще книжки будут писать... Жаль, что не знаю языка, не то бы я ей сейчас все что нужно сказала...

Я спокойно прикуриваю сигарету и, смотря мужу прямо в глаза, говорю:

- Насколько понимаю, моя просьба не по душе вашей подружке, мне очень хотелось бы узнать, что она сказала. Возможно, это женская ревность?

- Нет, нет, для ревности нет никаких причин, просто она беспокоится, что вы займетесь проблемами моей жены и отвлечетесь от нашего основного дела.

- Судя по ее раздраженному тону, она уже наложила вето, - я правильно поняла?

- Да что вы, как она может наложить вето, в конце концов это вы решаете, чем вам заниматься.

- Речь о вас... Извините, ваши отношения меня не интересуют, однако я бы хотела точно знать, согласны вы мне помочь или нет?.. Скажу вам, сцена эта меня еще больше убедила, что нужно обязательно написать о вашей жене, и мне кажется, ее «исчезновение» началось отсюда...

- Вы имеете в виду квартиру или город?

- И квартиру, и город.

- Будьте осторожны, вы еще не написали книгу, а уже в плену предвзятости.

- Вот почему я прошу вашей помощи... Итак, могу я надеяться? Будьте спокойны, она ничего не узнает.

Я подчеркнуто долго смотрю ему в глаза. Бедный от волнения вспотел. Продолжаю в том же духе:

- Надеюсь, она здесь не все двадцать четыре часа, и у вас найдется часок-другой для меня... Кстати, судьба вашей жены неотделима от вашей, вы даже должны быть заинтересованы...

Стерва опять встревает… тем же раздраженным тоном:

- Я что-то не понимаю, она приехала, чтобы отвлечь нас от нашего дела? Расскажи ей лучше, что сделали с нашим товарищем…

Муж кивает ей в знак согласия, затем обращается ко мне:

- Я не отказываюсь, мы обязательно встретимся. А сейчас я бы хотел вам сообщить об ужасной истории, произошедшей вчера.

Как добросовестный ученик он смотрит на Стерву, вот, мол, смотри, я исполняю твое поручение и, повернувшись ко мне, продолжает:

- Вчера ночью в изоляторе избили нашего друга, который сейчас с множеством переломов, почти в бессознательном состоянии находится в больнице.

- Кто избил и почему?

- Трудно сказать, кто его избил. В этой камере кроме него еще двадцать человек, избиение произошло ночью, в темноте, на него набросились несколько человек, говорят, что живого места на нем не осталось.

- А почему его избили?

- Думаю, вы не должны задавать этот вопрос: если бы он там сидел как вор, убийца, педофил или просто мошенник, его бы пальцем не тронули, но вам должно быть хорошо известно, что в тоталитарных странах, каковой является наша, политические - легкая мишень для криминальной швали... и не только в тюрьмах, но и на так называемой свободе... Я знаю это по своему опыту...

- А именно? - беспокойно спрашиваю я. - Вас тоже били?

- К счастью, нет, но я хорошо знаю эту камеру: в двадцать квадратных метров втискивают двадцать человек, большинство из которых криминалы, которые с удовольствием исполняют все их распоряжения: побои, каждодневные изуверские унижения и надругательства... Время от времени, на несколько дней, там появляются какие-то темные субъекты, занимаются провокацией, подстрекательствами, затем неожиданно исчезают...

- Все оттого, - опять встревает Стерва, - что политических содержат в одной камере с криминалами.

- Я бы очень хотела посетить этот изолятор, и как можно скорее. Надеюсь, это не так уж сложно.

-   Для вас это не должно быть сложно.

 

 

 

Право на посещение получить оказалось несложно, а «Хаммер» быстро доставил меня в изолятор. Сейчас сижу перед улыбчивым, крепкого телосложения подполковником.

- Правда, что я привилегирована?

- Несомненно, - отвечает он. - Но что вы конкретно имеете в виду?

- То, что в связи с этим происшествием вы отказались принимать журналистов и вообще давать какие-либо объяснения.

- Я действую в рамках закона, у нас есть пресс-центр, пусть обращаются туда: получат информацию по любому интересующему их вопросу.

- В таком случае, почему вы приняли меня?

- Вы гость, и потом, такой женщине, как вы, трудно отказать.

- Благодарю, и поскольку вы оказались так любезны, могу я узнать ваше личное мнение: что и как произошло? Не думаю, что ваше официальное мнение отражает всю истину.

- Конечно, нет: не могли же мы сказать, что драка произошла на почве ревности.

- Как это на почве ревности?

- Избитая личность – известный гомосексуалист, весь город его знает.

- Значит, бедный парень стал жертвой двойного насилия: как политический и как представитель сексуального меньшинства.

- Он здесь оказался не из-за своих политических взглядов или сексуальных отклонений, а за поджог машин, разгром витрин и ограбление магазинов.

- Однако вы не можете отрицать того, что его политическая направленность не сыграла здесь решающей роли.

Подполковник смеется:

- Позвольте по этому поводу рассказать вам анекдот.

- С условием, что он остроумен...

- Не знаю, покажется ли он вам остроумным, но суть его заключается в том, что педофила судили как политического за то, что он «изнасиловал пионера». Это анекдот советских времен.

Анекдот мне знаком. В свое время мы любили рассказывать подобные анекдоты… и очень смеялись. Сейчас я не смеюсь. Но подполковник не унывает:

- Вам не кажется, что ситуация схожа: если можно в политических целях осквернить ребенка, то почему бы не хулиганить, громить, грабить и поджигать и представляться жертвами политических репрессий.

В принципе я с ним согласна, однако не хочу ему говорить об этом, поэтому  меняю тему разговора:

- А невозможно предотвратить у вас эти безобразия?

Подполковник смеется:

- Если в ваших тюрьмах умеют предотвращать подобные явления, то очень хотел бы, чтоб вы мне рассказали, как они это делают, и я с величайшим вниманием выслушаю вас.

Вероятно, я говорю наивные вещи.

- Видите ли, я часто бываю в разъездах и  многого не знаю...

- Вы постоянно снимаете фильмы ужасов о тюрьмах. И это не смотрите?

- Если б у меня было время смотреть фильмы!

 Он достает из шкафа несколько  DVD и протягивает мне:

- Возьмите, дарю, надеюсь, что здесь у вас найдется время посмотреть, получите очень много полезных сведений о пенитенциарных учреждениях «свободного мира»... Считаю должным добавить, что фильмы эти сняты в Америке и Европе.

- Благодарю вас, господин. Но скажите, пожалуйста, нельзя ли подобных индивидуумов, во избежание подобных инцидентов, содержать в более безопасных условиях?

Наверное, я задала очень глупый вопрос: на лице его вновь расцветает улыбка, на этот раз снисходительно-ироническая:

- Я с превеликим удовольствием выделил бы каждому отдельную камеру со всеми коммунальными удобствами, однако не могу, нет у меня таких возможностей.

 - Значит, вы отказываетесь защищать от насилия уязвимых людей?

- Я не отказываюсь, мадам, я просто делаю то, что в моих силах. Примите также во внимание, что здесь в основном собираются люди, для которых насилие - вещь ординарная.

Я не знаю, какие бы вопросы задавала Доминик в подобной ситуации этому улыбчивому Церберу (интересно, улыбается он когда-нибудь своим заключенным?), но чувствую, что веду себя бездарно и глупо. И чем раньше я отсюда уйду, тем лучше.

- Есть у вас другие вопросы, мадам?

- Нет, пока что нет.

- В таком случае, перед тем как проститься, хотел бы вам кое-что показать. - Он достает из сейфа огромный конверт. - Его друзья распространили, что у избитого имеются многочисленные переломы. Вот, пожалуйста, рентгеновский снимок, который мы получили сегодня.

Я внимательно смотрю, но ни черта не понимаю. Я не врач. Вероятно, он говорит правду, иначе не стал бы показывать, да еще с такой уверенностью.

- Как видите, кости не повреждены, а на теле, не отрицаю, имеются синяки и ссадины.

Возвращаю ему рентгеновский снимок и на всякий случай говорю:

- Мы, вероятно, еще встретимся с вами.

- Доставьте мне это удовольствие, мадам.

В его любезности есть ирония, но скрытая, чрезвычайно утонченная для тюремщика. Так мне и надо! Приехала к этим шакалам и задаю детские вопросы... Нет, не моего это ума дело!

 

...

 

Муж мой проявляет невероятную храбрость: звонит мне вечером и приглашает на чай. Я тут же хватаюсь за бинокль: Стерва суетится, накрывает на стол. На этот раз она не в моей одежде. Надеюсь, и торт на столе не она пекла.

Встреча на этот раз более сдержанна. Она не кидется мне на шею, но рот растянут до ушей. Я рассказываю в подробностях о своем визите, стараясь хотя бы в их глазах не выглядеть наивной. Рентгену они не доверяют...

- Это рентгеновский снимок какого-нибудь здорового человека, - отмечает мой муж. - Пока не поздно, нужно потребовать, чтобы сделали новые снимки, и обязательно в вашем присутствии.

- Вероятно, этого можно добиться. Но имейте в виду: если выяснится, что снимок, который я видела, не фальшивый, ваши позиции в какой-то мере ослабнут.

- Отнюдь не ослабнут, - уверенно заявляет мой муж. - Нужно использовать любой повод, чтобы атаковать их.

- Послушайте, этот подполковник сам подтвердил, что на теле имеются следы насилия, неужели вам этого недостаточно?

- Подтвердил, потому что и так видно, даже невооруженным глазом.

- А если «вооруженным глазом» в моем присутствии подтвердится, что нет никаких переломов, не обвинит ли вас народ в том, что вы все преувеличиваете?

- Народ запоминает того, кто первым поднимает крик, - не моргнув глазом отвечает он. - Потом пусть отрицают сколько им угодно, оправдывающийся всегда вызывает сомнения, в особенности если это государство.

Пристально смотрю на него: хочу удостовериться, что передо мной на самом деле мой муж.

- В ваших философских трактатах есть такие мысли?

- Нет и не могло быть.

- Почему?

- Сами знаете, почему.

Если так говорит некогда свободомыслящий философ, то что тогда скажут, а тем более сделают все эти «бордель-папа» и «национальные герои»? Меня подташнивает, больше не хочу говорить на эту тему.

- Вы мне обещали помочь: предоставить материалы относительно вашей жены.

- Я кое-что уже приготовил, в дальнейшем, пока вы здесь, постараюсь помочь... И знаете почему?

- Вы обещали…

- Да, но не только поэтому. Я вижу, что вы с этим делом справитесь лучше - вероятно, оно ближе вашей натуре…

- Благодарю вас. Не забывайте, однако, что я приехала сюда с другой миссией.

- Я, конечно, не забываю, однако, извините, не уверен, что вы что-то поймете в этом хаосе. Вам, по-видимому, было гораздо легче ориентироваться в бывших африканских колониях, там ситуация, должно быть, гораздо проще, между тем как Армения - сложная страна... Есть множество проблем, полученных в наследство от прошлого, которые, смешавшись с новыми, образовали страшно запутанный клубок... Скажу вам откровенно, что я сам уже ни черта не понимаю... Послушайте моего совета, не углубляйтесь, возьмите предложенные вам материалы и отвезите с собой, пусть там ваши эксперты разберутся, если, конечно, смогут.

- В принципе, я так и должна была поступить, однако кроме официальной у меня есть еще личная заинтересованность: вы забываете, что во мне течет армянская кровь…

- Знаю, я открывал ваш сайт и многое о вас прочел... Удивляюсь, почему вы с вашим безупречным авторитетом занимаетесь политикой? Это область, в которой невозможно оставаться чистым.

- Моя деятельность скорее гуманитарная. Но почему тогда вы решили заняться политикой?

- У меня не было выхода... Это произошло очень незаметно, как-то само собой… Наконец у меня появилась возможность претворить в жизнь то, о чем я всегда мечтал.

- И претворили?

- Мечтать было гораздо приятнее... Утопию ни в коем случае нельзя превращать в реальность.

- Неужто предыдущего опыта человечества было недостаточно, чтобы избежать подобной ошибки?

- Вероятно, нет, человечество обречено повторять одни и те же ошибки.

- Всегда можно уйти с арены, особенно такому человеку, как вы.

- Это будет равноценно самоубийству...

Этот усталый голос я знаю хорошо. Когда-то он говорил точно так же, когда оказывался перед непреодолимой стеной злобы и тупости. И сейчас, как тогда, выпивка развязала ему язык.

- Я не ожидала услышать такое признание.

- Если вас это заинтересовало, можете добавить в свой отчет.

- Меня действительно заинтересовало, однако там это вряд ли покажется интересным. Но поскольку вы разоткровенничались, я бы хотела вас попросить вот о чем, только не отказывайте…

Он улыбается:

- Знаю о чем… Вы хотите, чтобы я рассказал о своей жене? Угадал? Только не сейчас. Дня через два, когда мы будем одни. А теперь довольно о политике, она мне надоела…

Он уже в червертый или в пятый раз наливает свою рюмку, не спросив, наливает и мне: крепкую тутовую водку. И в этом он не изменился. Когда-то мы сидели так вдвоем за бутылкой водки, в основном пил он, иногда предлагал и мне. Трудно было, но привыкла. Сколько лет я не пила этой водки! Беру свою рюмку и залпом выпиваю. Муж, опешив, смотрит на меня.

- Браво! Вы первая европейка, которая пьет с такой легкостью.

- Не так уж это легко, - покашливая, отвечаю я. - Но я привыкла. Наша грушевая водка такая же крепкая.

Он с уважением кивает головой:

- К сожалению, не могу вам предложить грушевой, но такая у меня еще есть, целая бутылка, при следующей нашей встрече будет на столе. А пока возьмите этот список. Тут ее родственники, подруги, ее театр, журналисты, которые обычно писали о ней, поклонники - словом...

Я просматриваю список, составлен он добросовестно: адреса, телефоны, степень родства, профессия, записан даже возраст некоторых из них…

- Не уверен, что успеете со всеми встретиться, некоторые из них, наверное, не здесь, некоторые вообще... Словом, понимаете, люди исчезают, как слоны...

Сегодня он кажется мне более симпатичным. Стерва сидит молча и смотрит, ни разу не вмешалась... По-видимому, муж мой провел с ней воспитательную работу.

- Раз уж вы такой любезный, я бы хотела вас попросить вот о чем: дайте мне ее архив.

- Увы! - отвечает он. - Дома почти ничего не осталось, мы все это отдали в государственный музей.

- Давно?

- Лет десять назад. Там была одна научная сотрудница, которая не пропускала ни одного ее спектакля... Обожала ее! Пришла к нам, собрала все и унесла; здесь записан телефон музея, а рядом - имя этой женщины. Постарайтесь обязательно встретиться с ней, она вам много чего расскажет.

- Пусть бы ваша жена сама распорядилась, почему вы с такой легкостью отказались от ее архива?

- Я не все отдал… - оправдывается он. - Несколько фотографий, наши письма, которые мне дороги, я оставил, во время нашей следующей встречи покажу вам.

Прощаюсь с ними. У двери муж между прочим говорит:

- Постарайтесь по-возможности раньше встретиться с ее матерью, по-моему, она не совсем здорова…

Я холодею, но стараюсь всеми силами сдержать свое волнение:

- Что с ней, может, ей нужно помочь?

- Точно не могу сказать... Ну, старая уже, в этом возрасте все может быть...

Чтобы не вызвать подозрений, других вопросов не задаю.

- Хорошо, постараюсь первым делом навестить ее.

Захожу к себе в квартиру, едва успеваю раздеться, как звонит телефон. Муж сообщает, что по телевидению показывают один из фильмов его жены.

Сразу же включаю. Это одна из моих лучших ролей, в которой я снялась на «Ленфильме». К счастью, он только начался. Удобно устраиваюсь перед телевизором и настраиваюсь «чужими глазами» смотреть на себя. Замечательные кадры у меня в этом фильме. Однако ожидания мои напрасны: время идет, фильм подходит к концу, но меня в нем нет, не считая нескольких общих планов. Что за мистика? Несведущий зритель вправе спросить: если эта актриса занимает в фильме такое незначительное место, почему ее имя фигурирует среди исполнителей главных ролей и значится такими крупными буквами?

Буквально те же вопросы задает мой муж, который прекрасно знает этот фильм. Несмотря на позднее время, он позвонил мне, чтобы извиниться за напрасно потерянное время.

- Фактически вы не увидели ее, - оправдывается он. - Все ее сцены исчезли.

- Но как это возможно!?

- В этой стране все возможно.

- Но это грубое нарушение авторских прав.

Он начинает смеяться:

- Какие права! О чем вы говорите?!

- И часто такое случается?

- Подобный произвол происходит каждый божий день, где угодно, но в области искусства, это, по-моему, первый такой случай.

- Не совсем понятно, почему этот фильм показывают в Армении, если вырезали сцены армянской актрисы.

- Именно с этой целью, то есть тебя больше нет, ты больше не существуешь.

- Вы этот фильм, очевидно, знаете хорошо, скажите, были там еще какие-либо купюры?

-  Как будто нет, только ее сцены вырезали.

От страшной обиды, от чувства вопиющей несправедливости мне опять хочется кричать, но в очередной раз я сдерживаю себя.

- Можете устроить мне встречу с директором телестудии?

Молчание.

- Если сложно, дайте мне адрес, телефон, я сама позвоню.

- Знаете, мне бы не хотелось ему звонить. Но я постараюсь устроить вам встречу.

- Очень вас прошу, завтра же, можно даже утром. Объясните, что я пишу о ней книгу и что эта встреча не имеет никакого политического подтекста.

[2] - Она вас очень интересует, эта женщина?

- А вас?

Продолжение в следующем номере

 

Share    



Оценка

Как Вы оцениваете статью?

Результаты голосования
Copyright 2008. При полном или частичном использовании материалов сайта, активная ссылка на Национальная Идея обязательна.
Адрес редакции: РА, г. Ереван, Айгестан, 9-я ул., д.4
Тел.:: (374 10) 55 41 02, факс: (374 10) 55 40 65
E-mail: [email protected], www.nationalidea.am