Главная страница
Главная страница
Հայերեն | Русский    Карта сайта
RSS News RSS
  От издателя
Ретроспектива Ретроспектива
Хроника месяца и обзор номера Хроника месяца и обзор номера
Мир за месяц Мир за месяц
Жемчужины отечественной мысли Жемчужины отечественной мысли
Политика Политика
Геополитика Геополитика
СНГ СНГ
Государство и право Государство и право
Общество и власть Общество и власть
Экономика Экономика
Полемика Полемика
Наука и образование Наука и образование
Культура и искусство Культура и искусство
История История
Город и провинция Город и провинция
Политические портреты Политические портреты
Воспоминания Воспоминания
Цитаты от классиков Цитаты от классиков
Пресса: интересное за месяц Пресса: интересное за месяц

 Статьи


Культура и искусство

Культура и искусство
Сентябрь 2012, N 5

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Продолжение. Начало в предыдущем номере

Анаит Топчян

***

Утром позвонил муж. Как видно, история эта задела его самолюбие:

- Если вы готовы, можете хоть сейчас поехать. До полудня он будет у себя. Машина вас ждет внизу.

Из окна вижу черный  «Хаммер», который стоит прямо на тротуаре.

Ереване сейчас множество телекомпаний. Мой фильм показывала одна из них, находится она в центре города. Директор принимает меня с сияющей улыбкой. Он не знает цели моего визита.

- Вы удостоили нас большой чести. Чем могу быть полезен?

- Тем, чтобы не вредить.

Подобострастная улыбка сменяется неким подобием удивления:

- Не понимаю, мадам, кому и чему не вредить?.. Я вас вижу впервые!

- Речь не обо мне, господин, вы не можете мне навредить, к счастью...

- В таком случае, о ком? - уже без улыбки спрашивает директор.

- Речь о вас, о вашем народе, вашей истории, культуре и, наконец, о вашей замечательной актрисе.

- Извините, мадам, я все еще не понимаю, о чем вы говорите, прошу вас объяснить...

- С удовольствием. Вчера поздно вечером ваше телевидение транслировало фильм одной из ваших лучших актрис, снятый на «Ленфильме». Я решила его посмотреть, однако актрисы не увидела, кроме двух общих планов, несмотря на то, что имя ее значится в титрах среди исполнителей главных ролей.

- Простите, вы знаете армянский?

- Нет.

- Почему же тогда вы его смотрели, ведь этот фильм дублирован на армянский?

- Этот фильм я уже видела, в Австрии, несколько лет тому назад.

- Даже так?..  Он и туда дошел?..

- Его закупило тридцать стран и посмотрело около двухсот миллионов зрителей. Ни одна армянская актриса не имела такого успеха...

- А могу я узнать, почему вы интересуетесь этой актрисой... и откуда у вас эти данные, и насколько они точные?

- Данные эти точные, а интересуюсь я этой актрисой потому, что ее судьба меня взволновала, и я решила написать о ней книгу.

- Говорят, что она исчезла.

- Поэтому вы и решили стереть ее следы?

Наконец я его вывожу из себя.

 - Мадам, вы предъявляете мне тяжкое обвинение! В конце концов ничего особенного не произошло...

- Вы так считаете? Во-первых, с правовой точки зрения - это грубейшее нарушение авторских прав и по закону наказуемо, а с точки зрения морали, мягко говоря, - неблагодарность... Это значит лишить человека его заслуг, а в вашем случае преступление отягчается еще и тем, что вы лишаете целый народ его духовного потенциала…

Если бы я предстала от свого имени, вероятно, не смогла бы говорить так агрессивно, так обстоятельно, логично и уверенно. Скорее всего не «предстала» бы, прекрасно зная, что справедливость не только не восстановится, но более того, могут еще оскорбить и унизить... «Хорошо, мол, сделали, так тебе и надо, чтоб не задавалась...». Слова, которые часто прочитываются не только в поступках, но и произносятся вслух самым наглым образом. Это логика черни, которая не переносит все благородное и красивое. Ничего еще, когда эта шваль на дне, иначе не была бы швалью, ужасно, когда она «поднимается» и получает возможность распоряжаться судьбами людей выше и лучше себя. По всей вероятности, это именно тот случай.

- Мадам, я понимаю, произошел неприятный инцидент, но не надо из этого делать всенародную катастрофу.

- Дорогой господин, во-первых, этот факт - красноречивое свидетельство того, насколько вообще здесь защищен человек в своих неотъемлемых правах, a что касается катастрофы, то скажу следующее: если бы, например, какое-либо французское телевидение, транслируя фильм с Жераром Филипом, вырезало его сцены, это расценивалось бы как всенародная катастрофа.

- Но она - не Жерар Филип!

- Извините, господин, ваши представления о национальном достоинстве, честно говоря, удивляют меня, и я уверена, что если бы Жерар Филип каким-то чудом родился в Армении, то обязательно нашелся бы некто, кто «отредактировал» бы его фильмы подобным же образом, по своему усмотрению, если бы, конечно, ему вообще позволили сниматься...

Но он меня уже не слушает. По внутреннему телефону вызывает кого-то:

- Скажи Валоду, чтобы зашел...

Затем обращается ко мне:

- Сейчас все выясним.

Входит мужчина лет сорока, видимо ответственный за программу.

- Послушай, почему это вы сократили вчерашний фильм?

- А, вы меня поэтому вызвали? Сегодня уже пять человек звонили...

- Кто такие? Что говорили?.. Были среди них серьезные люди?

- Да ну нет, простые граждане, возмущались, что вырезали эпизоды их кумира.

- И что вы ответили?

- Ну, ответили, что получили эту сокращенную версию из Москвы.

- Ну и мозги у тебя! Получается, что Москва отправляет в Армению русский фильм и убирает из него именно эпизоды с армянской актрисой... Если б тебе такое сказали, ты бы поверил?

- А что мне оставалось делать, сказать, что жена Сергея терпеть ее не может и каждый раз при показе ее фильмов устраивает нам скандал?

- Это еще почему? Так она уже десять лет как уехала, а сейчас вообще, говорят, пропала, не могут найти… 

- Когда-то в одном театре работали, говорит, если б не эта «манекенщица», она бы сейчас была актрисой номер один Армении...

Валод, покосившись на  дверь, прыскает:

- Представляешь, жена Сергея - актриса номер один!

- Ладно, все понятно. Теперь послушай, что нужно сделать: эта женщина еще две недели пробудет в Армении, дней через десять в то же самое время внесете этот фильм в программу и непосредственно перед показом попросите извинения за то, что в прошлый раз по непредвиденным техническим причинам некоторые сцены из фильма выпали... Понял?

- Понять-то  понял, но что мне делать с женой Сергея?

- Послушай, кто твой шеф - я или жена Сергея?

- Конечно, вы!

- Тогда иди и делай то, что я тебе сказал... Да, вот о чем хотел еще спросить... ты наверное знаешь... Эта Актриса - жена того тронутого философа?

- Да, но говорят, будто они десять лет не виделись... А теперь она вообще куда-то исчезла...

- Правда, что это муж ее «выгнал»... в Европу?

- Говорят, что да... Но если б я был на месте его жены, то сам бы сбежал от такого мужа…

«Шеф» наконец обращается ко мне:

- Извините, что мы говорим по-армянски, нужно было кое-что выяснить. Значит, так: через десять дней этот фильм будет показан полностью, без каких-либо сокращений, в то же самое время, а у телезрителя попросят извинения за купюры во время предыдущей трансляции. Вы довольны?

- Я вам отвечу иначе: когда я сказала, что намерена писать книгу об исчезнувшей актрисе, меня тут же спросили: имеет ли мое желание какую-либо связь с царящей в Армении политической обстановкой? Я ответила, что нет. Сейчас я вижу, что ошиблась: ее исчезновение так или иначе приобретает политический характер.

- Вы опять впадаете в крайности, мадам. Вы преувеличиваете.

- Ничего я не преувеличиваю. Права человека сегодня самая важная политическая проблема. То, что здесь произошло, является позорным попиранием прав человека, просто вы и я по-разному смотрим на этот факт: вы считаете, что это мелочь, а я уверена, что совершено преступление, и не простое... Вот в чем моя с вами разница, господин директор.

 

***

Мало того, что я приехала в свой город с авантюрным проектом, так еще начала новую авантюру. Имею ли я право под чужим именем, без ведома его хозяйки, собирать материалы о себе? Конечно же, нет. И тем не менее эта моя авантюра кажется всего лишь детской игрой по сравнению с первой. И в этом мое единственное оправдание. Авантюра эта родилась естественно, в ней была необходимость. В конце концов, почему бы и нет? Она - журналистка, психолог, ученая, могла бы заинтересоваться и подобным фактом. Ничего странного в этом нет. В дальнейшем Доминик может отказаться от этой идеи, может и принять ее. В случае согласия книга, естественно, будет напечатана под ее именем. А я? Я - просто ее помощница, которая собирает материалы... Я - тень ее!

Фактически, получается так… Некто под чужим именем и с чужим лицом приезжает... в поисках своих следов... Хочет по кусочкам восстановить свой образ, каким оставил его тут годы назад... Но многого уже не находит...

Да,  дом, в котором не живут, начинает рушиться...

А если каким-то чудом ей удастся восстановить свой прежний образ, сумеет ли она соединить его со своим Новым Образом?.. По всей вероятности, нет. Поскольку своей авантюрой она поставила точку, положила конец обеим своим жизням. И той, и этой… И там, и здесь… Ну а какой будет жизнь у ее Нового Образа, она пока ничего не знала…

 

***

Японский рыбак Урашима три года прожил на глубине моря, потом, когда вернулся, выяснилось, что он провел вдали от своей земли, от своей родины триста лет, и его больше никто не узнает, а следы от его бывшего присутствия на этой земле стерлись: по сути, его больше не существует...

Смысл этой сказки чересчур жесток: год отсутствия на родине стократно увеличивается, и ужасно после возвращения лицезреть свою собственную «смерть», выраженную в забвении…Возможно, это наихудшая из смертей... Ты есть, но констатируешь, что тебя уже нет...

Но в моем случае все иначе: меня не забыли, нет, меня помнят, любят, скучают... Ведь есть мои фильмы, спектакли, книги... Они - это я, мое продолжение, мои следы... которые хотят стереть... Это месть! Месть моих недругов и завистников!

 

***

1996год. Осень.

Неожиданный звонок из Еревана. Это мой брат: «Маме нехорошо, если можешь, если не трудно, приезжай...». На следующий день вылетаю…

Прибыла далеко за полночь. Встречал меня брат, на своей развалюхе. Стоял в растерянности и не знал, куда везти сестру. «Муж твой не в курсе, что я тебя вызвал. Не успел его предупредить...». - «Как мама? Что с ней?», - перебила я его. «Плохо, два дня назад потеряла сознание, потом не могла на ногах стоять... Врачи забеспокоились... Ну я и решил тебе позвонить...». - «Правильно сделал... Что касается мужа... я не хочу сейчас туда идти... и маму не надо беспокоить в такой поздний час... среди ночи... Могу я переночевать у вас? Дайте мне угол на кухне... мне больше не надо...». Брат с женой и двумя детьми жили в скромной двухкомнатной квартире в одном из далеких Норкских массивов.

Вчетвером они разместились в одной комнате, чтобы меня оставить одну. Я, фактически, провела без сна те несколько часов, оставшиеся от ночи. Рано утром попросила брата, чтобы в первую очередь отвез меня к лечащему врачу. «Не беспокойтесь, - сказал тот. - Кризис прошел, теперь ей нужен отдых, и вы приехали точно вовремя, ваше присутствие будет очень полезным для нее». - «А в чем была причина?». - «Наша страна сейчас полна причин, люди болеют, часто не понимая отчего... А ваша мать, как вам сказать, уже в возрасте, давление сильно упало, потеряла сознание... Сейчас ей уже лучше…».

Билет я взяла в один конец, чтобы остаться сколько будет нужно. Через неделю мать поправилась, и я могла уехать со спокойным сердцем. Однако не захотела так быстро расставаться с ней. Произошла странная штука: матери стало лучше не только потому, что за ней ухаживала дочь, а может, больше потому, что за дочерью стала «ухаживать» мать. Как будто та нуждалась в уходе. У них была потребность постоянно находиться рядом.

Почти целый месяц я провела у матери. Запиралась в комнате и, лежа часами на диване, рассматривала семейные альбомы с потускневшими от времени, начала прошлого столетия фотографиями коричневатых тонов, с которых замершие перед объективом женщины и мужчины как бы звали, увещевали покинуть этот превратившийся в хаос мир и занять свое место в тиши альбома. Предки мои, с разных концов планеты, собрались в этих альбомах, создавая иллюзию неразрывного единства.

Эти альбомы с фотографиями наполняли меня чувством какой-то защищенности, которую я боялась потерять не только выйдя из дома, но и из комнаты, и даже - спустившись с этого дивана.

Но я понимала, что иллюзия эта не может длиться долго, тем более что жизнь заставляла заниматься насущными проблемами. Как бы я ни старалась их игнорировать, все равно, хотя бы раз в три дня, приходилось выходить за покупками.

Может, именно в эти дни и зародилось во мне смутное желание преобразиться, спрятаться, стать незаметной, стереться, бесследно исчезнуть...

Я надевала большие темные очки, скрывавшие добрую половину лица, ходила с низко опущенной головой, ни на кого не глядя, говорила тихо, стараясь оставаться незамеченной, не привлекать внимания... Это было началом отказа от себя... Я чувствовала каким-то шестым чувством, что для меня это единственно безопасный способ не жизни, нет, - всего лишь существования. 

Что-то сломалось во мне. Было не совсем естественно, что известная актриса избегает людей, сторонится поклонников... Тогда как народное преклонение, обожание не только подпитывают (позволительное и неизбежное) актерское тщеславие (интересно, есть актер, безразличный к своей славе?), но и являются частью творчества: общение со зрителем продолжается вне сцены, и, как минимум, неразумно отказываться от него... Это равносильно отказу от своего творчества, своего призвания.

Через месяц, когда я уже была в Европе, эти настроения забылись. Там жизнь диктовала свой ритм. Однако сохранилось воспоминание идиллии - будто я на месяц вернулась в лоно матери: теплое, уютное и безопасное...

 

***

Огромная сумка все наполнялась и наполнялась... Переводчица даже заметила: «Почему вы столько покупаете? Возьмите что-нибудь для приличия, и достаточно...». Как будто она платит… Хотя, если быть справедливым, несведущему человеку может показаться странной подобная щедрость. «Старая, одинокая женщина, возможно ей трудно ходить в магазин...». В другую такую же сумку набираю овощей и фруктов, особенно черного винограда и персиков, которые так любит мать. Хорошо, что я не одна, не то бы не смогла все это поднять наверх.

Мать предупредили. Она ждала. Даже кое-что приготовила. Увидев огромные сумки, наполненные снедью, удивленно смотрит на «гостью», затем на переводчицу:

- Ну что за беспокойство! Для кого вы столько принесли?

- Она так захотела, - оправдывается переводчица.

А «она» смотрит на мать и не может сдержать слез, которые уже катятся по щекам. Переводчица удивленно смотрит то на меня, то на мать. Плачу, потому что не могу сказать, что это я, твоя дочь, - вот я приехала. И мать моя удивлена, но сдерживает себя и с интересом смотрит на меня. Я подхожу и нежно обнимаю ее, бережно, с любовью... и вдыхаю ее родной и знакомый запах.

- Извините меня, я расстроилась... Вы так похожи на мою маму.

Она очень деликатна. Не спрашивает, жива ли «моя» мать, то есть мать Доминик. А просто говорит:

- И вы похожи на мою дочь… при встрече она обнимает меня точно как вы...

- Считайте, что и я ваша дочь.

На этот раз она обнимает меня, как всегда, как обычно, как обняла бы свою родную дочь.

- Откровенно говоря, мадам, я решила написать книгу о вашей дочери, вот почему хочу быть во всем похожей на нее...

Она опять меня обнимает и приглашает войти. Я вхожу в дом моего детства… и  детства моей героини: возвращаюсь к «нашим» корням.

Ничего не изменилось. Все на своих местах: мебель, картины на стене, тяжелые занавески, характерный запах маминой квартиры. Только людей убыло: отец ушел навсегда, брат переехал в другую квартиру, а сама - неизвестно где сейчас и кто она вообще...

Этот дом... Квартира честных и бескорыстных интеллигентов. Когда с середины семидесятых коррупция основательно внедрилась во все вузы Армении, мать написала возмущенное письмо одному высокопоставленному лицу, требуя принять самые строгие меры против этого «чудовищного» явления... Между тем она даже представить себе не могла, что именно это лицо и является «головой той самой гниющей рыбы».

- Что ж, дорогая, можно столько всего рассказать о моей дочери...

На столе чай с корицей, только что купленые в магазине пирожные, сладости и знаменитый «эклер» матери - подобного она в Европе не встречала.

- Меня интересует все, я приду еще к вам и часами буду вас слушать... А сейчас меня интересует только один вопрос: чем вы объясняете ее исчезновение?

На лице у матери появляется хорошо мне знакомое выражение твердости:

- Она не исчезла. Ее изгнали.

- Кто? - тут же спрашиваю я.

- Если бы это был один человек, вопрос можно было с легкостью разрешить. Вы лучше спросите: кто они и что они...

- Кто они?

- Злые, бессердечные, завистливые люди...

- Злые и завистливые люди были во все времена и везде… Были, есть и будут, но как случилось, что они смогли изгнать из страны, как вы говорите, такую актрису?

- Потому что все перешло к ним в руки: власть, страна, народ, все богатства... Последние стали первыми... ничтожества, которые не терпят тех, кто лучше них… А государству наплевать на все это...

- А государство - разве это не те же люди?

- Конечно, это та же посредственность: люди, не имеющие никакого отношения к искусству. Вчерашние бездари и неучи сегодня решают судьбу армянского искусства… а на что еще способны эти лилипуты, кроме гадостей?

Мать моя - в своей стихии. Я знаю, что она прекрасный оратор, еще в университете, говорят, произносила на собраниях «пламенные« речи. Но впервые слышу, чтобы так защищала меня. Она меня редко хвалила. Даже после моих лучших спектаклей самое большее говорила: «Молодец, все нормально...». А сегодня  просто загорелась:

- Я с ней об этом никогда не говорила... Напротив, когда она вернулась на месяц, я сказала: не уезжай, оставайся; если есть хоть один порядочный человек - работайте, боритесь... Она ответила: «Порядочные люди еще остались, но они не у дел, у них нет никаких возможностей... Я готова бороться своим искусством, но его у меня отняли... Я не могу здесь находиться в качестве незваного гостя, тем более за их жалкими столами...». Она была очень гордой, никогда никого ни о чем не просила... Говорила: «Они прекрасно знают меня, если буду нужна, найдут...».

- Но у нее не должно было быть причин для недовольства: она ведь так много играла, и такие интересные роли...

- Да, было время, когда ее отовсюду приглашали, присылали пьесы и сценарии, и она не на все соглашалась, очень часто отказывалась... Она была очень требовательной - и к себе, и к другим... поэтому спектакли, в которых она играла, были всегда удачными, и режиссеры хотели с ней работать...

Сегодня в Армении все ищут слушателей. Уже все сказано-пересказано, никого больше ничем не удивишь, но люди все равно нуждаются в аудитории, им нужно выговориться: как только откроют рот - начинается монолог, не остановишь, и главное, никогда не слушают своего собеседника... Стоят двое, и каждый произносит свой монолог... Театр абсурда! Но шутки в сторону... Театр все-таки остается единственным местом, где люди слушают друг друга... Хотя бы для того, - смеюсь я, - чтобы не пропустить свою реплику.

- В искусстве человек чем сильнее, тем более уязвим. Я имею в виду силу таланта.

- Вы считаете свою дочь талантливой?

Мать смотрит на меня так, будто собирается сказать нечто очень важное:

- Дочкой моей она была здесь, в этом доме, а на сцене и на экране она принадлежала народу, это народ ее считает талантливой... О ней написаны восторженные статьи, рецензии, на многих языках, во многих странах, ее не раз называли «большой актрисой»... Кстати, я никогда ей в лицо не говорила таких слов...

Когда я встречаюсь с наглостью и хамством, я теряю дар речи, потом, проанализировав ситуацию, понимаю, как нужно было ответить... Вот бы мне такая убежденность, как у матери!

- В последний раз, когда она ко мне приезжала, приходит однажды домой в слезах, страшно расстроенная. Не хотела мне рассказывать... Но я потом узнала: какая-то женщина на улице ей сказала гадость: «Что, соизволила наконец вернуться, снизошла до нас...».

- Но говорят, что народ ее очень любит.

- Да, любит, если не сказать больше, но эта женщина не народ, эта женщина - толпа, сброд...

- В конце концов, и такое бывает...

- Понимаете, ранить человека очень легко, особенно женщину талантливую, чувствительную, которая привыкла к восхищению, тем более в такой щепетильной ситуации, как у нее... Все хорошее тут же забывается...  А обида, как рана, когда-нибудь заживет, но рубец от нее остается надолго...

- Согласна, человек искусства чувствителен, у него сильно развито чувство собственного достоинства, однако нужно уметь и защищаться от подобных нападок...

- О, она это умела, умела защищать свои принципы как никто, но в своей среде, в своей работе... От кого ей сейчас их защищать? От этого сброда, который уже основательно проник и в искусство?

- Однако времена меняются, не нужно ждать приглашения. Неужели она не может сама что-нибудь предпринять, деньги добыть, выбрать пьесу, поставить ее?

Мать с болью качает головой.

- Предприняла! И деньги достала. И пьесу замечательную привезла с собой. Но ее бессовестно обманули, обокрали, чуть на тот свет не отправили... Не заставляйте меня все это вспоминать, это было ужасно! Между прочим, я была против, говорила, не связывайся с ними, - это же черти... Не послушала меня. Полезла в самое пекло. Но они беспощадны! Они же каннибалы! Заманили ее в свою ловушку, чтоб уничтожить, и не только морально, но и физически... Это же оборотни в человечьем обличье... Она, конечно, вышла из этого «ада» живой, победительницей, но только лишь благодаря своему профессионализму и невероятной воле... Но что это за победа, когда в ней столько горечи!? У нее после этого даже отвращение появилось к театру, настолько она была травмирована. И никому из правительства нет до этого никакого дела... Видите, что у нас тут происходит, среди бела дня пожирают свои таланты, и некому даже пожаловаться... Раньше хоть Москвы боялись, а теперь - полный беспредел...

Мать не на шутку разволновалась. Берет из комода сигареты и закуривает. Она вообще некурящая, но иногда, для успокоения нервов, прибегает к помощи табака. 

- Я не верю в ее исчезновение... Был непременно какой-то шок, какая-то пренеприятнейшая история, связанная с Арменией, раз она буквально перед посадкой изменила свое намерение лететь сюда... Ей, вероятно, нужно было уединиться, остаться одной... Знаете, когда атмосфера напряжена, достаточно одной искры, чтобы произошел взрыв. Говорят, что она перед вылетом звонила мужу. Вероятно, это и стало той искрой... Ее муж бессердечный эгоист, может сказал что-то такое, отчего она страшно обиделась, почем знать...  

- Как долго, по-вашему, может продлиться это ее уединение?

- Трудно сказать... Буквально на следующий день после ее «исчезновения» ко мне заявились двое, пришли на разведку… «Почему это вас так интересует? – спрашиваю. Они очень удивились: «Она ведь известная личность, нам нужно знать, что произошло». «Ничего не произошло…», - сказала я. «Вероятно, вам что-то известно, раз вы так спокойны?» Я не ответила. Потом резко спросила: «Вы что, хотите, чтобы она вернулась в Армению?» - «Именно поэтому мы и пришли, хотим узнать, где она сейчас…». - «Если хотите, чтоб она вернулась, не обязательно знать где она… И вообще, если хотите, чтобы люди возвращались, скажите им, что они нужны родине, и как минимум половина из них тут же вернется...».

- Вы так думаете? – прервала я ее.

- Они мне задали тот же вопрос, а один из них сказал: «Если вернутся полмиллиона, - это будет социальной катастрофой... Они «оттуда» кормят оставшихся здесь, если вернутся, - кто их будет кормить?» От такого циничного ответа я онемела, затем поняла, что они по-своему правы... Нас должно содержать государство, но не содержит, мы сами себя содержим, наши братья и сестры работают там, чтобы кормить нас тут, власти же смотрят на это спокойно... и снимают сливки... Действительно, если они вернутся, кто нас тут будет кормить? Потом я сказала этим господам: «Если хотите, чтоб она вернулась, позовите ее, скажите, что она тут нужна!» А они мне отвечают: «Мы не можем этого сделать, это будет означать, что мы ее выделяем, ставим выше других…». - «Конечно же вы должны ее ставить выше других, - говорю я. - Ведь вы сами только что сказали, что она выдающаяся личность... Поймите, в искусстве уравниловка убийственна. Ни одна нация не имеет будущего, если не умеет ценить своих лучших сынов...». 

Мать моя приходит в себя, смотрит на нас с переводчицей улыбаясь и как бы прося прощения.

- Извините, разболталась, - оправдывается она.

- Напротив, у меня к вам еще масса вопросов…

Через открытые окна вечерняя прохлада проникает в комнату, и мне становится зябко, поскольку я одета совсем легко… Мать сразу же замечает, достает из шкафа шерстяной жакет, накидывает мне на плечи и тщательно закутывает меня…

- Это дочкин жакет, оставила его здесь, сказала: «в следующий раз когда приеду, чтобы было что надеть…». От прикосновения ее рук я просто млею. Со мной, как с дочкой, она была бы гораздо строже. Сказала бы, например: «Что ты сидишь, поди надень что-нибудь потеплее...». Или: «Интересно, почему это ты в таком легком платье, будто не знаешь, что в сентябре вечера прохладные».

И несмотря на заботу матери, закутанная в жакет, продолжаю трястись. Я вообще-то мерзлячка, но сейчас совершенно не заметила, как холод проник в меня. Мать засуетилась. Поняв, что жакет не помог, прибегает к более действенному средству.

- Я сейчас тебя вылечу, - говорит она, доставая из шкафа коньяк, наливает в бокал и ставит передо мной. - Выпей, - распоряжается она голосом, не терпящем возражения, и повторяет: - Выпей залпом, сразу согреешься.

Я подчиняюсь и чувствую, как по телу разливается приятная теплота. Я расслабляюсь, глаза закрываются… До меня доходят слова матери: «Она, наверное, у меня тут простыла... Как же я ее отпущу в таком состоянии… Не дай Бог, еще заболеет…».

Материнские руки заботливо обнимают меня, поднимают со стула и осторожно направляют в соседнюю комнату, где стоит моя кровать… где я жила… целых двадцать лет! Она снимает с меня одежду, обувь, распускает мне  волосы («До чего же у нее красивые волосы!») и, надевая на меня мой теплый халат, укладывает в мою бывшую кровать и накрывает моим одеялом. В полусне успеваю поймать руку матери и поцеловать ее.

…Утром просыпаюсь и с удивлением смотрю вокруг. До чего все знакомо… Тут же вспоминаю подробности вчерашнего вечера, и меня охватывает ужас: может, в опьянении я что-то сказала лишнее… Из гостиной доносится голос матери. Она говорит по телефону:

- …Не беспокойтесь, ничего серьезного, немного простыла... Спала нормально... Нет, вероятно, не стоит будить, пусть выспится. Ну и что, что назначена встреча? Объясните им, отложите, пусть проснется, спокойно позавтракает, потом я вам позвоню и пришлете машину... Да нет же, я уже сказала, доктор не нужен, ничего серьезного… до свидания.

Мать кладет трубку и говорит сквозь зубы: «Эгоист бессердечный, хоть раз в жизни побеспокоился о своей жене? Хоть раз…». Затем осторожно входит в комнату и прикладывает мне ко лбу ладонь. «Хорошо, температуры нет...», - шепчет она и так же осторожно выходит.

А я спешу встать с постели, не только потому, что у меня нет никакой температуры, но потому еще, что мне очень хорошо. Мало сказать - хорошо! На меня снизошло удивительное облегчение, какая-то уверенность, что нет ничего непреодолимого. Я как Антей, коснулась родной, материнской земли, в прямом и переносном смысле, и наполнилась силой и оптимизмом. Поэтому, быстренько умывшись и обувшись, спешу проглотить свой завтрак, чтобы успеть… сегодня у меня очень важная встреча. Речь не о той, которую организовал мой супруг. Сегодня я решила навестить брата, неожиданно, не предупредив его...

Но не так-то просто улизнуть от матери. Не только потому, что она накрыла великолепный стол, согласно своей, хорошо мне знакомой привычке – по утрам нужно хорошо поесть! –  а хорошо, по ее мнению, – это плотно. Но чувствую, что у нее еще что-то на уме. И действительно, на краю стола вижу хорошо мне знакомую общую тетрадь, приблизительно в сто страниц, исписанную вдоль и поперек...

- Вчера вы у меня просили материалы о моей дочери. Я вам дам кое-что поинтересней, – говорит мать и протягивает мне тетрадь. – Несколько лет назад она неожиданно приехала и почти месяц жила здесь со мной. Редко выходила из дому. Целыми днями сидела запершись в своей комнате и что-то писала в этой тетрадке...

- А что там? Вы читали?

- Она сама мне читала, отрывок за отрывком… Если вы собираетесь писать о ней книгу, это вам очень пригодится… Я никому бы не доверила, а вам доверяю...

- Сегодня же сделаю ксерокопию.

 

***

В самом центре – мой портрет: большой, впечатляющий… На нем мое прежнее лицо, в одной из моих лучших ролей, которая принесла мне когда-то огромный успех. Я играла трагический образ Марии Стюарт. Сейчас этот портрет продается на Вернисаже. Не знаю, какая по счету копия... Да и оригинал был своего рода копией, сделанной в мое отсутствие со сценической фотографии. Однако удачной копией… и, насколько мне известно, хорошо продается.

Сегодня суббота - на Вернисаже многолюдно. Я долго смотрю на эту и на другие картины художника… Их автор отсутствует, куда-то отошел, друзья-художники бдительно следят за его «товаром». Более того, один из них подходит ко мне и на ужасном английском начинает со мной переговоры. Требует за мой портрет пятьсот долларов.

- Это ваша работа? - спрашиваю.

- Да, - не моргнув глазом отвечает он.

Я готова заплатить эту сумму, но не совсем уверена, что деньги полностью дойдут до настоящего автора, то бишь моего брата. К счастью, он не заставляет себя ждать.

- Поторапливайся, я тебе тут клиента хорошего нашел, ты за двести продавал, а я договорился за пятьсот; как будто согласна…  двадцать процентов - мои…

Брат внимательно смотрит на меня, затем по-французски спрашивает:

- Вам нравится этот портрет?

Он, по правде говоря, не художник, а архитектор. А французский выучил давно, еще в студенческие годы, чтобы читать Ле Корбузье в оригинале. Задаю ему тот же вопрос:

- Это ваша работа?

- Да.

- Вы ее делали вместе с вашим другом?

Он смотрит на меня с удивлением, затем, поняв в чем дело, оборачивается к товарищу:

- Послушай, ты опять дурака валяешь?

- Ваш друг оценил ее в пятьсот долларов, я согласна заплатить эту сумму. Но хотелось бы посмотреть и другие ваши работы, вероятно, в мастерской у вас есть картины…

- Ничего там особенного нет, в основном все здесь… - смутившись и как бы оправдываясь говорит он.

И я знаю, почему он так говорит - потому что у него нет мастерской, потому что картины свои он пишет на крохотной веранде своей двухкомнатной квартиры в отдаленном Норкском массиве, потому что так и не научился обманывать, рисоваться, притворяться перед иностранцами серьезным художником: знаете, мол, мадам, я бы вас с удовольствием пригласил в свою мастерскую, однако, к сожалению,  сейчас там серьезный ремонт, и так далее... И я рада, что он, несмотря на множество испытаний и трудностей, остался таким же: честным, принципиальным и гордым… И я знаю, что со своею женой-врачом они еле сводят концы с концами. Пару раз я отправляла им деньги, однако он категорически отказывался их принимать, получив, тут же отдавал матери и, как ультиматум, требовал впредь не присылать.

Еще раз смотрю его картины. Их не много: всего двадцать. Кроме своего портрета, выбираю еще три… Итого, четыре картины: две для Доминик, две для меня. Нет другого способа помочь брату, тем более в моей нынешней ситуации... Однако, чтобы не вызвать подозрений, торгуюсь:

- Поскольку я беру четыре картины, может уступите по четыреста за каждую?

Брат мой опять крайне смущен:

- И тысячи достаточно…

- Простите, не поняла...

- Я сказал: тысячу долларов за все… - еще больше смущается он.

Поведение брата просто удручает, но в голове у меня тут же рождается гениальная идея.

- Очень вам благодарна, вы очень любезны, - говорю и тут же плачу ему, пока не спустил мне цену еще больше… Под сдержанно-любопытные взгляды художников он кладет себе деньги в карман, а я приступаю к осуществлению своей идеи.

- Вы, должно быть, хорошо знали эту женщину, раз написали ее портрет?

- Очень хорошо, можно сказать, с самого моего рождения, но извините, почему вы спрашиваете?

- Это та самая знаменитая актриса?

- Да, это она, большая актриса…

От щедрости своего брата я готова заплакать. В лучшие мои годы от него я слышала всего лишь «неплохо». Эта спартанская сдержанность присуща нашей семье. Мать моя постоянно твердила: «Старайтесь, чтобы вас хвалили другие…». И это был верный принцип. Принцип сильных.

- А что вы имеете в виду, говоря о рождении, она что, была вашей соседкой или?..

- Она была мне сестрой.

- Не может этого быть... Сам Бог меня привел сюда! Сегодня я должна была вам позвонить, чтобы договориться о встрече.

- Ах так? – тут же соображает он. – Вы швейцарская журналистка?

- Да, вчера я была у вашей матери.

- Знаю… Вы, кажется, собираетесь писать книгу о моей сестре?

- Так точно… Поэтому я хотела «похитить» вас на пару часов... Уверена, вам есть что о ней рассказать…

- Я долго могу рассказывать, но как вам объяснить… Важно не количество, а суть… то, чего многие не увидели и не поняли...

- Хотите сказать, что два часа это слишком?.. Понимаю, вы сейчас заняты, но я могу подойти попозже или, если хотите, встретимся завтра, послезавтра...

- Нет, нет… Никаких проблем, можем говорить и четыре часа, и шесть… если хотите, даже сегодня… Я уже собираю свои картины…

Затем, улыбаясь, добавляет:

- Сегодня я сделал свой бизнес… благодаря вам…

- Значит, вы свободны… Можем где-нибудь посидеть и побеседовать… Я вас приглашаю в ресторан.

Предлагаю, хотя прекрасно знаю, какой последует ответ:

- Я не привык, чтоб за меня платила женщина, тем более если женщина эта – гость. У меня более интересное предложение: поедем ко мне домой… кушать шашлык…

 - С удовольствием.

Брат берет сотовый телефон:

- Сако… Привет, это я, Арто… Приготовь две хороших порции шашлыка… со всем остальным… ну сам знаешь, заверни в лаваш и жди меня, через полчаса буду проезжать мимо, заберу…

Я холодею: почему две порции? Ведь он пригласил к себе домой, там жена, дети… По меньшей мере должен был заказать пять-шесть...

В голове моей тут же рисуется ужасный сценарий: под предлогом, что едем к нему домой, брат везет меня в мастерскую одного из своих друзей и пытается там соблазнить… собственную сестру! Я знаю, что он не способен на такое, что по сей день любит свою жену. И в то же время, кто его знает, темпераментный армянин… в интимной обстановке, после нескольких бокалов вина… может вдруг возжелать загадочную «иностранку»… Почему бы и нет?! Какой мужчина лишит себя подобного удовольствия, упустит такую возможность?! Но поздно: я уже приняла приглашение, притом - с превеликим удовольствием. Если откажусь, возникнет масса вопросов и подозрений...

Эврика! Нашла как быть!

Укладываем картины в багажник его старой «шестерки», сама располагаюсь на заднем сидении. Посмотрим, куда он меня повезет, и если мое предположение подтвердится, то я найду способ предотвратить возможный инцест.

Пока, кажется, все нормально... Машина проезжает мимо памятника Абовяну, затем под мостом слона Вовы и подъезжает к развилке Норкского массива и Авана. Оттуда поворачивает направо и, проезжая памятник Гаю, устремляется к отдаленным кварталам… Еще через десять минут останавливается во дворе его дома. Мне стыдно: как я могла подумать такое о своем благородном брате… И тем не менее, почему, все-таки, две порции?..

- Вы женаты? –  спрашиваю.

- Да, но жена и дети не дома, сегодня с утра они поехали за город, к ее родителям…

Думаю, он говорит правду. Но тревога моя полностью не исчезает. В одном я точно уверена: брат мой не позволит себе насилия…

 

***

…Всего несколько месяцев, как я в Европе. Из разных источников до меня доходит, что брат мой бросил семью и поехал в Карабах воевать. Время от времени от разных людей слышу о его храбрости, а в Париже, на одном из армянских вечеров, представитель республики Карабах сердечно поздравил меня: «Ваш брат – герой, вы должны им гордиться».

Я, конечно же, гордилась, но в то же время получила от матери письмо, в котором говорилось, что семья брата испытывает невероятные трудности... Мать деликатно намекала, чтобы я к отправляемой ей время от времени помощи добавляла… для невестки и внуков… Потом я узнала, что он был ранен, что вовремя доставили в госпиталь, где опытный хирург сумел его спасти от ампутации. И несмотря на это, он числился инвалидом и получал мизерную пенсию от государства. Но никогда не жаловался: «Дают сколько могут», - с достоинством говорил он. Некоторые из его боевых друзей очень разбогатели. Ему все советовали обратиться к ним, попросить спокойную и доходную работу. Но он отказывался: «Свой хлеб я заработаю сам, своим искусством». Бросил свою основную профессию – архитектуру и полностью ушел в живопись. Рисовал красивые пейзажи, которые неплохо продавались на Вернисаже. Он сам себе зарабатывал на хлеб и гордился, что никому ничего не должен. Более того, помогал друзьям и родственникам. В атмосфере всеобщей алчности и стяжательства он, казалось, пытался доказать, и это ему вполне удавалось, что можно жить честно и не идти против своих принципов…

 

***

- Вы осуждаете свою сестру за то, что она уехала из Армении?

Он с удивлением смотрит на меня.

- Какое я имею право осуждать ее, она свободный человек, свободна распоряжаться своей судьбой… И потом, что за такое тяжкое слово, будто речь идет о преступнике…

- Но сегодня в Армении есть люди, которые осуждают уехавших, или, как они  говорят, покинувших страну.

- Да, есть люди, которые так думают, к счастью, их не много: несколько журналистов-демагогов… Почему бы и нет, обвинять легко… Но никто из них не говорит о первопричинах и тем более о виновных, которые умышленно превратили страну в ад и фактически выгнали отсюда людей...

- А сами вы не задумывались, не думали уехать, тем более что знаете язык и работа у вас там будет?

- Сегодня в Армении почти все об этом думают, и есть люди, и их немало, которые при малейшей возможности уехали бы без зазрения совести. Что касается меня, то я об этом думал, но как-то не очень серьезно...

- Чем бы вы это объяснили: привязанностью к земле, патриотизмом или чем- либо другим?..

- Давайте не будем употреблять громких слов. Не все уехавшие -предатели, и не все оставшиеся – патриоты. Все смешалось. Есть подонки, настоящие монстры, демагоги, которых даже палкой не выгонишь из Армении: присосались, как пьявки, к стране и высасывают из нее все, все ее богатства, а заодно и патриотические речи толкают… Все перевернулось… Проститутка учит морали, взяточник выступает против коррупции, а кто грабит страну, провозглашается национальным героем…

- Как вы можете жить в этом кошмаре? Как вам это удается?

Брат улыбается.

- Нужно научиться жить рядом с монстром.

- Только жить, не бороться?..

Он удивленно смотрит на меня и поднимает указательный палец, будто собирается сказать нечто важное:

- Вот вы и заговорили, как моя сестра: она не могла безразлично пройти мимо несправедливости, лжи, лицемерия, должна была обязательно высказать свое мнение, осудить… Представляете себе жизнь подобных людей?..

- Жизнь ее, должно быть, превратилась  в ад…

- Вы это точно сказали - в сущий ад! Коллеги в театре уже привыкли к ее строптивому характеру и на многое закрывали глаза, но и с ними пару раз у нее бывали серьезные проблемы…

 

***

…Это было весной 1980 года. Уже три месяца как «ограниченный контингент» советских войск вошел в Афганистан. Официальная пресса и «голоса», доходящие с Запада, передавали противоречивые вести, а матери уже получали своих сыновей, замурованных в цинк.

Понедельник в театре обычно выходной день, однако утром позвонили и сообщили, что вечером назначен спектакль. «Из ЦК потребовали, - объяснил заведующий труппой. - Какие-то важные люди прибыли из Москвы».

После спектакля нас пригласили в кабинет «шефа», где в честь гостей был накрыт стол. Выяснилось, что гости, действительно, важные люди, особенно один из них: мужчина средних лет, генерал-лейтенант в штатском, из Министерства Обороны.

Выпив пару бокалов и поздравив актеров, генерал перешел к основному вопросу. Он сказал, что советская армия вошла в Афганистан с очень важной миссией и что ее выполнение не должно ограничиваться одними лишь военными действиями… Искусство, а точнее, кинематограф должен сыграть свою важную роль, сказать свое слово…

Затем генерал сообщил, что ему поручено курировать весь процесс этого фильма, от сценария до выхода на экран. «Вам хорошо известно, что удача фильма во многом зависит от правильного выбора актеров. Вот почему мы и  прибыли к вам в Армению.  Армяне очень похожи на афганцев. И я не жалею, что приехал сюда: я увидел здесь прекрасных актеров… Вполне вероятно, что для нашего будущего фильма мы выберем из вашей труппы двоих…».

Он не назвал имен,  и это возбудило страсти. Все поспешили к нему со своими бокалами: выпить лично за его здравие, полюбезничать, подлизаться и, самое отвратительное, приветствовать вторжение Советского Союза в чужую страну.

Между тем взгляд генерала был направлен в мою сторону. Пробившись сквозь кольцо подхалимов, он подошел ко мне и напрямик спросил: «Вы сейчас свободны?». -  «И да, и нет... А почему вы спрашиваете?». - «Хотел бы передать вам сценарий. Он сейчас не при мне... Могли бы вы зайти ко мне в гостиницу?» - «Вы считаете, что этот сценарий я должна обязательно прочесть?» - «Я просто в этом уверен…». - «Вы знаете, пропагандистские фильмы меня не интересуют». - «Жаль, мне бы очень хотелось видеть вас в этом фильме». - «А я вот себя в этом фильме не вижу». - «Вы считаете, что пропаганда и искусство несовместимы?» - «Дело не в этом, а в том, что...». -  «В чем ? Говорите, будьте откровенны...». - «Вы действительно хотите узнать мое мнение?» - «Хочу, в конце концов, нас никто не слышит, обещаю, что все останется между нами».-  «Это не секрет, чтобы оставлять между нами, это моя точка зрения, а точнее - нравственная позиция». - «Ясно, понял», - сказал генерал, и на этом наш разговор был окончен.

Однако он свое обещание не сдержал, и наш разговор не остался между нами.

На следующий день в театре было собрание. Выступал «шеф». Он говорил об агрессивной политике международного империализма, прославлял миролюбивые действия нашей страны. Он говорил как пламенный оратор, время от времени цитируя лежавшую перед ним газету «Правда». Заключительная часть его выступления была полностью посвящена мне: «В эти дни, когда наши доблестные солдаты гибнут в Афганистане во имя установления мира, в нашем обществе находятся индивидуумы, которые прислушиваются к враждебным голосам, доносящимся из-за рубежа, умышленно подтасовывающим и искажающим  факты, разносящим  ложь…    И один из этих индивидуумов, к нашему всеобщему стыду, является членом нашего коллектива».

Затем выступили другие члены нашего «коллектива», которые в порядке самокритики приняли, что «не была проведена в достаточной степени воспитательная работа» с этими индивидуумами, то есть со мной. А после собрания, в неофициальной, можно даже сказать дружеской, обстановке, один из актеров сказал мне: «Послушай, не хотела, так зачем было другим портить дело: наконец появилась возможность заработать немного валюты, за границу поехать, а заодно и сняться в новом фильме...». А с «шефом» я имела отдельный разговор: «Что тебе стоило пойти к нему на пару часов, и тебе бы от этого польза была, и нам всем, знаешь, сколько дел можно было бы устроить... И кто тебя за язык тянул говорить эти глупости?»

Действительно, кто, а точнее, что меня тянуло за язык?

 

***

- Вы только что спросили, не осуждаю ли я ее? Скорее, обвиняю… в том, что она родилась, выросла, училась и воспитывалась здесь, в этом обществе, но так и не освоила правил этой жизни.

- Не поняла или не захотела?

- Конечно же поняла, прекрасно поняла, и именно поэтому не захотела… Правда - опасная штука, нужно знать, как, когда и зачем ею пользоваться… Только шут короля, ребенок или пьяный могут говорить то, что боятся сказать другие…

- Всегда ли была верной ее правда?

- Судите сами: другие шептались об этой правде, а вслух произносили совершенно другое. Казалось, что все должны любить мою сестру, поскольку она говорила то, что им по душе, но надо же, именно за это ее и ненавидели… Озвучивая всеобщее мнение, она тем самым как бы подчеркивала, что она единственно смелая, они же все - трусы и лицемеры…

- Как объяснить этот парадокс: ведь она говорила то, что всем по душе?

- Все очень просто: мы с трудом принимаем, что человек, живущий рядом, может быть талантливее, умнее, а тем более смелее нас… Не любим, когда кто-то выделяется, поднимается выше нас… Такой человек может оказаться в полной изоляции, в полном одиночестве и рано или поздно почувствует себя лишним.

- А вы не преувеличиваете? Если ваша сестра на самом деле такая, значит, жизнь ее была перманентной войной?

- Я бы не сказал, что война была перманентной, это скорее было похоже на видимость перемирия, когда в условиях относительного мира время от  времени раздаются выстрелы...

- Но имеются жертвы…

- Бывали и жертвы…, Однажды, например, из-за неосторожно оброненной фразы перед нею закрылись все двери московских киностудий. Увы, это так, за правду порой приходится расплачиваться слишком дорогой ценой.

- Но неужели они ничего не выигрывают? – двусмысленно улыбаясь спросила я.

Вопрос мой, по всей вероятности, был для него неожиданным. С этой точки зрения он никогда не рассматривал проблему.

- Кто? – спросил он. – Кто не выигрывает, и что?

- Проигравший… Общество, наконец…

- Вы сейчас задали вопрос, на который я не могу ответить отрицательно… Ни в коем случае… Это значило бы проповедовать явный конформизм. Но и положительно не могу ответить, хотя знаю, что ответ мой должен быть именно таковым… С некоторыми оговорками, разумеется...

Я не смогла сдержаться:

- Послушайте, какие еще могут быть оговорки? Правда не может быть предметом схоластического спора, а выгоду, в данном случае, не понимайте в меркантильном смысле… Человечество до сих пор живет на проценты от мужества осужденных пророков…

Он улыбается, смотрит куда-то в неопределенном направлении.

- Сестра моя любила повторять: «Когда в комнате спертый воздух, нужно открыть окна, чтобы не задохнуться...».

- Но я вижу, что люди здесь уже свыклись с этим спертым воздухом.

- Не думаю, что свыклись, просто у них не осталось энергии противостоять… Зло - как голова дракона: отрубаешь - на ее месте вырастают две другие... Нужно дождаться, чтоб эти головы сожрали друг друга…

- Но этого придется слишком долго ждать, народа не останется...

- Останется: уже начали пожирать...

- Меня удивляет ваша примиренческая позиция.

- Сестра говорила то же самое, - прерывает он меня. - Называла меня последователем Ганди.

- У вас, который с первых же дней войны пошел воевать, сейчас, извините, пораженческое настроение.

- Противник был другой, и потом, тогда был всеобщий, всенародный подъем, вдохновение… В те дни была в ходу крылатая фраза: «Мы воюем не только за освобождение Арцаха, но и Армении».

- Браво! Арцах вы действительно освободили… А Армению?

Ответа не следует. Он наливает себе и мне водки, потом, перед тем как выпить, считает должным предупредить:

- Вы не обязаны пить, тем более что это не триумфальный тост… Просто не люблю пустых стаканов.

Я внимательно смотрю на своего благородного и доблестного брата. Пытаюсь смотреть не только как родная сестра, но и со стороны, чужими глазами, и констатирую, что он действительно не похож на воина-победителя. Речь не только о его скромной квартире, ничтожной пенсии и многочисленных житейских проблемах, а скорее о его подавленном духе, что он пытается скрыть под различными философскими суждениями. Может, эти мысли были у него и раньше, но если в советский период воспринимались в оппозиционном контексте, то сейчас звучат как капитуляция.

Помню, однажды, во время подобной беседы, я спросила его: «Какой враг опаснее: внутренний или внешний?» «Оба одинаково опасны, - ответил он. – Внешний враг традиционно узнаваем, конкретен: с ним воюешь, побеждаешь или терпишь поражение, тогда как внутреннего врага сразу не распознать: он как вирус, изменчив и неуловим, как хроническая болезнь, которая медленно и неотвратимо подтачивает организм…».

Странно, однако: я приехала повидаться с братом, а наш разговор, как всегда, вокруг одних и тех же вопросов. Мы оба - максималисты, наши деды, наши родители были такими же и воспитали нас в этом духе. Мы не представляем себя иными, даже суровые испытания не изменили нас: один побывал на войне, другая – на чужбине… Не изменились наши принципы... Поэтому мне сейчас очень интересно услышать его ответ на следующий мой вопрос:

- Что бы вы сказали об исчезновении вашей сестры? Как вы восприняли эту весть?

- Обыкновенно.

- То есть как?.. Вы не были потрясены, не взволновались, не обеспокоились?

- Не очень, потому что, прекрасно зная свою сестру, приблизительно понял причину ее так называемого исчезновения… Все было и так ясно…

- Как это понять?

- По сути, исчезновение началось с того дня, когда она стала белой вороной… А ведь странно, личность, изолированная от общества, казалось, должна быть более на виду...

- Извините, - прерываю его, - изолируют прокаженных, преступников…

 

***

Брат горько усмехается:

- Видно, вы не успели как следует познакомиться с нашей страной… Сегодня в Армении преступники основательно интегрировались в общество, в то время как люди достойные, как вы сами сказали, изолированы или  самоизолированы…

- Как вы?

- Возможно… Да, я сам себя изолировал.

- Вы сказали, что ее исчезновение началось здесь, с изоляции… Можете привести  пару примеров?

- Прошу.

Берет из книжного шкафа огромный том, кладет передо мной и открывает на нужной странице:

- Вот, смотрите. Это энциклопедия. В прошлом году из редакции позвонила сотрудница и попросила сообщить биографические данные моей сестры. Я с радостью выполнил ее просьбу: составил список сыгранных ею ролей, подчеркнув наиболее известные, взял с собой фотографии, самые важные статьи, написанные о ней, наконец, ее книги… словом, все, что они просили. Выходит том, читаю статью, посвященную сестре, и прихожу в ужас и ярость одновременно: все исковеркано, с начала до конца... Конечно, умышленно, нарочно...

Он показывает статью, где, кстати, нет моей фотографии.

- Вот видите, фотографии нет… не опубликовали…

- Но ведь просили принести?

- Вот именно, и когда я об этом сказал, ответили, что потеряли… Жаль, что вы не знаете армянского, иначе бы сами убедились, что это за варварство: ни одна из ее известных ролей не указана, хотя я специально их подчеркнул, чтобы облегчить им работу, обозначены несколько не самых для нее характерных ролей, и роли, которых она не играла вообще, исказили даже названия ее книг… Неужели вы думаете, что это случайно? Так это и есть исчезновение: они уничтожают, искажают и принижают ее заслуги, пытаются стереть ее следы…

- А вы говорили с ними?

- Говорил и выразил свое возмущение, и знаете, что они мне ответили? «Пусть бы оставалась здесь и следила…». - «Извините, - говорю я этому зловредному идиоту, - а что, Нарекаци лично явился и проверил написанную о нем статью?» На свой вопрос я, естественно, не получил ответа. Только одна из сотрудниц, присутствовавшая при разговоре, в качестве оправдания, при всех откровенно сказала: «Вы не представляете, как ей завидуют!..». О, святая наивность! Говорит и сама не понимает, насколько это чудовищно… Таковы наши нравы! Зависть получила официальный статус. Пожалуйста, это и есть основная причина...

…Перед уходом он вынимает из рамок проданные мне картины и аккуратно сворачивает их в рулон. Так будет легче везти. А я делаю неожиданное предложение:

- Я бы очень хотела, чтобы вы написали мой портрет, я вам заплачу.  Еще неделю я здесь, надеюсь, успеете… Постараюсь найти в день по два-три часа…

- Я-то успею, но ваше присутствие совсем не обязательно.

- Будете писать мой портрет без меня?

- Я делаю портреты не с оригинала, а с фотографий.

Мне хочется его отшлепать, как шаловливого ребенка. Да любой другой художник, даже самый талантливый, поспешил бы воспользоваться такой возможностью. Во-первых, попросил бы за это кругленькую сумму, во-вторых, придал бы своей работе особую значительность, заставив, по крайней мере, два-три раза прийти к нему попозировать, не говоря уже о сопутствующих работе  всяких поползновениях.

- Пусть будет по-вашему, делайте с фотографии...  Однако вы не сказали, сколько я должна буду заплатить…

- Столько же, сколько за портрет моей сестры.

Нет, его действительно стоит отшлепать. Ничего, когда портрет будет готов, я заплачу ему вдвое больше, пусть думает, что хочет. Как я иначе могу помочь своему брату? А перед тем как проститься, со стыдом вспоминаю все, что у меня пронеслось в голове, и с гордостью констатирую, что брат мой вел себя безукоризненно, исключительно корректно… с молодой иностранкой. Жаль, что не могу воспользоваться своим сестринским правом обнять его и расцеловать…

 

***

Сегодня воскресенье, государственные учреждения закрыты. Это значит, что я абсолютно свободна, и, чтобы не умереть от скуки, решаю пойти в центр города и побродить там немного, без всякой цели или, может…

В этот момент раздается спасительный телефонный звонок.

- Здравствуйте, меня зовут Алвард, - звучит приятный женский голос.

- Здравствуйте, мы с вами знакомы?

- Пока еще нет, но надеюсь, познакомимся... Если, конечно, вы не против.

- Я не против.

- Тогда позвольте представиться. Я редактор журнала «Элеганс». Это иллюстрированный женский ежемесячник. Вас это интересует?

- Он на армянском?

- Да, на армянском.

- Жаль, что не могу его прочесть… И тем не менее - интересует…

- Замечательно! – как ребенок непосредственно реагирует моя собеседница. – Раз так, то мы можем сегодня же встретиться, если, конечно, вы свободны.

- Представьте, что я совершенно свободна.

- О, я даже представить себе не могла, что все так легко получится, - опять восторженно восклицает Алвард. – Предлагаю следующее: через полчаса я подъеду на своей машине к вашему дому, и мы вместе отправимся в редакцию, познакомитесь с нашими сотрудниками, полистаете журнал, и если он вам понравится, то очень бы хотелось сделать с вами интервью... Было бы непростительно не воспользоваться вашим присутствием… Не так ли?

Судя по голосу, Алвард молода, но уже умеет убеждать, вызывать в людях интерес. Мне нравятся такие женщины.

- С удовольствием принимаю ваше предложение; что касается интервью, то в принципе я не против, с условием, что не будем обсуждать политические вопросы.

- Нет, конечно, наш журнал не имеет ничего общего с политикой, нас интересуют исключительно женские проблемы.

Через полчаса спускаюсь. Перед домом стоит совершенно новая двухместная «Альфа-Ромео», из которой выходит настоящая красавица. На вид ей лет тридцать, она в белой мини-юбке, которая прекрасно контрастирует с ее бронзовым телом (интересно, где это она так загорела, на Греческих островах или в Анталии, что более вероятно?), длинные черные волосы рассыпались по плечам… (Куда только смотрят наши режиссеры?.. В армянских фильмах обычно снимаются неинтересные и некрасивые женщины…).

Алвард подходит и довольно фамильярно обнимает меня. Как будто мы подруги детства, которые давно не виделись. На ее правильном, типично армянском лице есть нечто юношеское, однако… проницательный, мгновенно оценивающий взгляд опытной женщины. Вот она смотрит, и я чувствую, что нравлюсь ей. Вероятно, видит меня впервые.

- Прошу, - говорит она и, открывая впечатляющим жестом дверцу своей шикарной машины, предлагает мне место смертника. А сама на своих длинных ногах широким шагом обходит машину и под жаждущими взглядами молодых людей, стоящих на улице, усаживается на свое место, небрежно приподняв при этом чуть-чуть мини-юбку, так что при желании можно увидеть ее трусики. Вот так Алвард! А объектом внимания парней является вовсе не ее изумительное тело, а итальянская машина, которая сейчас с бешеной скоростью мчится по полупустым улицам Еревана. Хорошо, что по своей европейской привычке, я, в отличие от моего самоуверенного водителя, пристегнула ремень безопасности.

Останавливаемся перед одним из новых, или, как говорят в Ереване, «элитарных» домов. Редакция находится в пятикомнатной просторной квартире. Меблировка шикарная, сотрудники тоже: одетые с изыском, как на подбор, молодые девчонки… Вот они - их шесть или семь - высыпали из своих комнат и дарят мне цветы… Нет, армянские девушки уже переплюнули Европу, остается, чтоб и мужчины очеловечились… Я попадаю в приятную дружескую атмосферу. Чувствуется, что девушки искренне рады моему присутствию и стараются понравиться мне.

Первым долгом знакомлюсь с журналом. Это со вкусом  оформленный иллюстрированный журнал на цветной мелованной бумаге. Быстро пробегаю глазами названия статей: то же, что и в аналогичных европейских журналах. Молодцы, армянские девушки!

- Как вижу, ваш журнал имеет огромный успех, раз вы можете снимать такую шикарную квартиру в самом центре города.

- Мы ее не снимаем, - снисходительно улыбается Алвард. – Это квартира нашего спонсора.

- Одна из квартир… - уточняет сидящая рядом девушка.

- А успех у нас действительно есть, - добавляет Алвард. – Особенно среди молодежи.

- Очень за вас рада, - сердечно поздравляю их. – И не скрываю, что мне будет приятно видеть свое интервью в вашем журнале. Кстати, хотите его сделать сейчас? Вы  подготовили вопросы?

Алвард мгновенье колеблется, затем с какой-то загадочностью говорит:

- Интервью будем делать не мы… Во всяком случае, не сегодня. Мы хотим вам сделать приятый сюрприз.

- Вы уже его сделали.

- Это всего лишь начало. Значит, так, нам стало известно, что вы собираете материалы о нашей известной актрисе и хотите писать о ней книгу. Это верно?

- Верно.

- Прекрасное совпадение. Наш спонсор поручил нам сделать с вами интервью, но когда узнал, что вы собираетесь писать книгу об этой актрисе, пожелал обязательно с вами встретиться.

- А кто ваш спонсор, чем он занимается?

- Он очень образованный человек, учился в Москве и Оксфорде, свободно говорит на нескольких языках, а сейчас занимается бизнесом: у него сеть супермаркетов по всей Армении.

- Очень рада, но какое он имеет отношение к этой актрисе?

Алвард опять загадочно улыбается:

- У него много всяких отношений… и не только с ней...

Я смотрю на красавицу-редакторшу и за ее спиной, на стене вижу цветной портрет президента республики, а рядом, чуть ниже - другое лицо: черты правильные, лет 40-45-ти, видно, что не простой, а в пристальном взгляде – самоуверенность и дерзость. Это не мой тип мужчины. Но о каких отношениях идет речь? Этого человека я вижу впервые... Может, он изменился?

- Это новая фотография? – спрашиваю у Алвард.

- Да, он снимался около месяца назад. Но в жизни он намного интереснее.

- О, намного… - подтверждают другие красавицы.

Эта редакция, по всей вероятности, своего рода гарем оксфордского «спонсора», где право первой жены, как видно, принадлежит Алвард. Теперь ясно, кто платит за «Альфа-Ромео», за драгоценные украшения, сверкающие у нее на руках и шее, за купленные в boutique-ах Парижа наряды, за безупречный загар и еще за многое-многое другое... Интересно, я не завидую, и не могу сказать, что щедрость эта вызывает во мне отвращение. Более того, есть в ней что-то приемлемое. В каком-то смысле это честнее, чем бурно развивающееся нынче в Армении сутенерство, когда нагло эксплуатируют попавших в капкан несчастных женщин… Но могу ли я быть уверенной, что этот «щедрый спонсор» время от времени не поставляет своих «наложниц» некоторым высокопоставленным особам? Я также догадываюсь, что этот утонченный донжуан намерен к списку своих завоеваний добавить и мое имя… И уже внес интригу: «отношения…»! Что это еще за такие отношения и с кем?! Пока ничего не могу понять, надо его увидеть: кто он и что из себя представляет...

- Вот, посмотрите, в жизни он точно такой, - говорит Алвард, показывая его фотографию в первом номере журнала, где на правах спонсора «донжуан» с Оксфордским дипломом опубликовал свое напутствие.

Самовлюбленный, возможно, немного наглый, высокомерный... Нет, это точно не мой тип мужчины. И тем не менее он меня заинтриговал, особенно после двусмысленных намеков Алвард.

- Можете мне дать номер его телефона?

- Да, конечно… - говорит Алвард и вынимает из ящика письменного стола визитную карточку «спонсора». – Но думаю, вам не стоит ему звонить, потому что через час мы можем с ним встретиться…

Затем вполголоса и все так же загадочно добавляет:

- Он нас ждет…

- Где?

- Недалеко отсюда, на Севане, в своем особняке.

Я, конечно, могу отказаться и встретиться с этим человеком здесь, в Ереване, хотя бы в этой редакции, но день такой замечательный, такой солнечный, и я представляю, как там будет хорошо… Алвард же, будто почувствовав мои колебания, переходит в атаку:

- Поедем, Доминик, проведем там прекрасный день, сейчас самый лучший сезон на Севане: солнце мягкое, вода теплая… искупаемся, покушаем всякой вкуснятины… И потом, неужели вам не хочется узнать кое-какие пикантные подробности  о своей героине?

Хочу узнать о себе пикантные подробности, хочу искупаться в Севане (когда это было в последний раз, кажется лет двадцать назад?), хочу вкусно поесть, хочу провести свой досуг с этими девчонками, и, почему бы нет, с самовлюбленным «спонсором», и, почему бы нет, почему бы нет, если может, пусть поухаживает за мной… Наконец, я - Доминик, а не я… Почему это я могу под ее именем влезать в политические дебри, а не могу себе позволить любовной интрижки?.. Интересно, приму я в качестве себя этого мужчину? Вряд ли, слишком уж избалован!.. А в качестве Доминик? Теоретически не исключаю такой возможности. Кстати, в ее условиях не было такого пункта, она строжайше мне запретила встречаться с матерью, но не говорила, чтобы я избегала любовных интриг… Все естественно: молодая красивая особа на несколько недель едет в страну, где к женщинам особый интерес… Такая проницательная женщина, как Доминик, не могла упустить из виду подобную возможность, поэтому, если она не внесла ее в список запретов, значит, разрешает… И наконец, вспоминаю тот день, когда в клинике у доктора я примеряла купальники, восхищалась своим помолодевшим телом и мечтала о пляже… Все, конец сомнениям, - едем!

Прошу Алвард остановиться на минутку возле моего дома, чтобы взять купальник и что-нибудь потеплее, на вечер. Затем, для дополнительных сведений, возможно, и в целях безопасности, звоню своему мужу. «Журналисту вашего уровня не стоит давать интервью такому легкомысленному изданию». - «А кто владелец журнала, что за фрукт?». В ответ раздается смех: «Бывший комсомольский вожак, любимец властей всех времен».-  «Как ему удается всем угождать?» - «Как? Вы что, не были в редакции, не видели, что там происходит? Под крышей журнала содержится дорогостоящий бордель для нашей номенклатуры, а вас понятно почему приглашает, я его хорошо знаю, при виде красивых женщин у него слюнки текут...». - «Хотите сказать, что опасно к нему ехать?» - «Ну, я бы не сказал, что он людоед… Словом, все зависит от вас…».

Конечно, от меня.  Не станет же он насиловать. На всякий случай, отправляю доктору SMS: «Еду на Севан, меня пригласил господин… и  редакторша журнала «Элеганс», их телефоны… ждите моего следующего SMS».

На Севан отправляются всей редакцией. Едем на трех машинах. Красный «зверь» Алвард мчится к своей цели со скоростью 140 километров в час. Видно, автоинспекторы хорошо ее знают и считают бессмысленным останавливать. Только один из них погрозил нам вслед пальцем.

Машина наконец съезжает с трассы и приближается к массивным воротам шикарного особняка, расположенного прямо на берегу озера. Из-за высокой каменной ограды поднимается ароматный дым шашлыка. Мы приехали вовремя: стол уже накрыт. Здесь собрался «бомонд», как выразилась одна из девиц. Хозяин приветствует нас и приглашает в дом. Угощение отменное: утонченное и обильное. Хозяин дома почти не смотрит в мою сторону, он сидит между каким-то министром и богатым сирийцем и активно пытается их в чем-то убедить. Я разочарована, думаю даже при первой возможности вернуться в Ереван. Однако Алвард удерживает меня:

- Как это? Приехать на Севан и не искупаться?! Это преступление!

Она права. Решаем надеть купальники и кофе пить прямо на берегу, разлегшись в шезлонгах. Приятное мягкое солнце ласкает... Алвард и несколько девиц снимают лифчики. Вероятно, и остальные бы последовали их примеру, если б и у них была красивая грудь. Правда, особняк и пляж защищены от посторонних глаз высокой каменной оградой и клонированными телохранителями в одинаково черных костюмах и темных очках, и тем не менее смелость их меня удивляет. Я смотрю на них и замечаю, что у всех у них ровный загар: нет никаких следов от купальников. Значит, загорать голышом для них нечто обыденное, и, вероятно, не на Греческих островах, а здесь - у себя на родине…

Алвард смазывает меня кремом от ожогов.

- Будьте осторожны, севанское солнце очень коварное, за пять минут можно обгореть.

Я это прекрасно знаю, поэтому позволяю ее рукам касаться моего тела. От ласкового солнца, от вина, выпитого во время обеда, от этой атмосферы сладострастия я приятно расслабляюсь. С закрытыми глазами отдаюсь ее рукам, которые уже у моей груди… и проскальзывают под лифчик… Я бы не сказала, что это неприятно… И во мне рождается желание коснуться ее груди… Женское тело возбуждает меня впервые, и я сдерживаю эту невероятную эмоцию…

- Почему вы не открываете грудь? - спрашивает Алвард. – Она у вас очень красивая, вам нечего стесняться.

- Я не такая эмансипированная, как вы, - говорю и осторожно убираю ее руку с моей груди.

Она не обижается, просто прижимается грудью к моей спине и целует в затылок. По телу моему пробегает дрожь, и мне кажется, что если она  продолжит, то я не в силах буду устоять. Есть только один способ освободиться от этой сладостной неги: бросаюсь в воду и тут же трезвею.

Наконец хозяин дома соизволил заняться мной. Стоя на огромном балконе, выходящем на озеро, он приглашает нас в дом. Гости с девицами разъехались, в особняке остались только мы втроем. Он галантно целует мне руку, предлагает полакомиться кофе с коньяком и фруктами на балконе.

- Надеюсь, некоторые подробности нашей встречи не стерлись из вашей памяти?.. - говорит он, загадочно улыбаясь.

Я вздрагиваю. Это шантаж или он действительно встречался с Доминик?

- Простите, не напомните, где именно?

- Вы так быстро забыли?

Не знаю, что ответить, каждое мое слово грозит стать западней. Может, они действительно встречались и, может, это была необычная встреча?.. Поди знай…

- Тем не менее вы не сказали, где и когда…

- Год тому назад, в Париже, в редакции журнала «Marie Claire», мы сидели в кабинете главного редактора.

- Извините, но я действительно не помню.

- Потом мы втроем пошли в ресторан…

- Что дальше?

- После ресторана редактор вернулась в свой кабинет, а мы решили продолжить наш вечер…  в другом квартале Парижа...

Он замолкает и вопросительно смотрит на меня:

- Не вспомнили? Я буду очень удивлен, если вы скажете, что нет...

Я молчу, поскольку не знаю, что сказать, - возможно, он говорит правду. Он трактует мое молчание на свой лад и, смотря мне прямо в глаза, с торжествующей улыбкой продолжает:

- Мы пошли на Пигаль и посмотрели там эротический спектакль…

- И что?..

Раздается мефистофельский смех:

- Замечательный вопрос! Вы, опытная журналистка, не знаете, что делает молодая подвыпившая пара после просмотра эротического шоу?! Шоу с довольно пикантными подробностями…

Я растеряна, в тупике, все может быть…

- Послушай, Ефремыч, - встревает Алвард. – Ты действительно встречался с этой женщиной, между вами что-то было?

- Не вмешивайся, - пресекает ее Ефремыч. - Я знаю, что говорю.

Алвард молча кивает. Таков порядок: в гареме женщины должны быть покорны, даже первая, но я не наложница этого наглеца и надеюсь, что никогда ею не буду, если даже Доминик имела любовную интрижку с этим самовлюбленным болваном, который сейчас выпускает кольца сигаретного дыма и, нахально улыбаясь, смотрит на меня. Я продолжаю молчать. Наконец он встает, идет в соседнюю комнату и возвращается оттуда с фотографией.

- Может, она вам поможет вспомнить некоторые детали этого дня?

На фотографии действительно Доминик, сидящая с этим типом в каком-то ресторане. Однако это еще ничего не значит… На всякий случай я резко меняю тему разговора:

- Если не ошибаюсь, вы обещали мне предоставить материалы об Актрисе.

На лице у него все та же улыбка.

- О, это не материалы, это воспоминания… Я бы даже сказал, очень и очень приятные воспоминания...

- Вы для меня просто находка, господин, наконец я нашла кого-то, кто мне сможет рассказать о частной жизни Актрисы. Это придаст моей книге особый шарм.

- Обязательно придаст, если я расскажу вам в деталях все, что я с ней пережил....

- Вы просто сокровище, я не уйду отсюда, пока не услышу все до мельчайших подробностей, надеюсь у вас есть от нее письма, очень бы хотелось почитать их...

- У меня есть все, дорогая Доминик, вы даже представить себе не можете… Но прошу вас, не требуйте от меня...

- Почему это, не понимаю, представился такой случай поговорить о ней...

- Не заставляйте меня, прошу вас. Во-первых, я не имею права рассказывать третьему лицу об интимных подробностях наших отношений. Это будет с моей стороны просто подлостью… И потом, мне тяжело вспоминать все это, тем более сейчас, после ее исчезновения…

Я смотрю на этого человека и пытаюсь вспомнить, встречалась ли я когда-либо с ним, но увы, из десятка, сотен знакомых мне лиц ни одно не похоже, хоть самую малость, на этого типа. Я помню лица ребят, которые бегали за мной и в школьные, и в студенческие годы, позже – поклонников моего таланта, но подобной физиономии не припоминаю... Если бы явные намеки этого типа хоть на один процент соответствовали действительности, я бы никогда не забыла его. Но это не значит, что я должна прекратить наш разговор, напротив:

- Господин, я приветствую ваше благородство, вы настоящий рыцарь, для которого честь любимой женщины дорога, поэтому в подробности вникать не будем, однако я хотела бы задать вам пару вопросов: что бы вы сказали о ее исчезновении? И еще: вы были с ней так близки, не собираетесь что- либо предпринять, чтобы вернуть ее ?

- Считаю, что предпринимать ничего не надо, - с философским спокойствием заявляет он. – Наверное, уехала с кем-нибудь на один из островов Тихого океана и решила прожить там, в раю, оставшуюся жизнь…

- Дай Бог, чтобы это было так, но есть и плохая версия…

- Понимаю, что вы хотите сказать, но не дай Бог, если б такое случилось, мы бы непременно узнали… Плохие вести, сами знаете, доходят быстро...

Затем обращается к Алвард:

- Поди принеси тот коньяк…

- Может, она не любит коньяк… – Алвард чем-то недовольна. – Послушай, Ефремыч, с этой женщиной у тебя ничего не получится, лучше я отвезу ее в Ереван, потом позвони ей сам и пригласи; если примет твое приглашение, значит, получится…

- Не учи  меня, делай, что говорю…

- А если не захочет пить коньяк?

- Напоим чем-нибудь другим...

- А если и этого не захочет?

- Тогда… я знаю, что делать, через мои руки прошли не такие женщины, куда более знаменитые, чем она… Пташка сама на своих крылышках прилетела ко мне, теперь что, по-твоему, отпускать ее?..

- Как хочешь, Ефремыч, я уезжаю…

- Уезжай, уезжай, так будет лучше, завтра приедешь и отвезешь ее.

- Сам отвезешь, - швыряет Алвард и выходит.

Подхожу к окну. Алвард садится в машину, но не заводит... Вероятно, вышла нервы успокоить. Пытаюсь сохранять хладнокровие. Закуриваю.

- С сигаретой очень бы подошли кофе и коньяк.

- У вас изменился вкус, - замечаю я. - В Париже вы не пили коньяк.

- На самом деле? - удивляется он. - С красивыми женщинами я  обычно пью коньяк.

- А если красивые женщины не хотят ничего пить?

- В таком случае я их угощаю кое-чем другим… Ни одна женщина еще не оставалась недовольной мной... И вы были довольны в Париже.

Наконец Алвард заводит машину. Я бросаюсь к окну, чтобы удержать ее. Но поздно. Я - в западне. Сохраняя хладнокровие, захожу в туалет, закрываю за собой дверь и поспешно отправляю SMS на телефон доктора: «Спасите меня, я на Севане». Еще раз отправляю все данные, записанные на визитке хозяина дома. Задерживаюсь в туалете еще на десять минут и спокойно выхожу. Сейчас у меня только один выход: по-возможности тянуть время, пока доктор с Доминик что-то не предпримут. Беспечно улыбаясь возвращаюсь в салон.

- Ну что? - спрашивает он. – Остаетесь… на ночь?

- Посмотрим, посмотрим, - неопределенно отвечаю я, нужно притупить его бдительность. - Да, кстати, включите музыку…

На лице хозяина опять появляется торжествующая улыбка:

- С удовольствием, какую вы музыку предпочитаете?

- Классическую… Можно… Шопена…

- Браво! Я так и знал, что у вас утонченный вкус.

…К чарующей музыке неожиданно присоединяются трели сотового телефона. Хозяин небрежно берет его, смотрит на экран, и я вижу, как он меняется в лице.

- Алло… Да, у меня гости… Ну, так… сидим беседуем, слушаем музыку…

Да нет, ничего у меня такого нет на уме… Могу поклясться, если не веришь… Да никто ее здесь насильно не держит, она сама приехала… Да нет, дорогой… Хорошо, хорошо… господин министр… Сейчас не могу, я немного выпил, лучше утром, завтра утром на своей машине лично доставлю ее в город… Да вы что, господин министр, я что, по-вашему, ее личный шофер? Ну нельзя же так, товарищ министр... Ладно, ладно, ладно, хорошо, будет по-твоему… Извините, по-вашему… Да, понял, обещаю, сам лично отвезу, посажу на заднее сиденье, чтобы потом не говорили, что по дороге лапал ее... До свидания, господин министр...

«Казанова» у меня на глазах съежился и стал жалким. Положил телефон на стол и не знает, что сказать.

- Что-то случилось?

С трудом поднимает глаза, озабоченно смотрит на меня и молча кивает. Потом берет телефон и набирает номер:

- Ты мне за это еще ответишь, красотка! Сама знаешь, за что... Да нет, этот каприз я тебе прощаю, это ерунда... За последний звонок, зарегистрированный на твоем телефоне… За то, что натравила на меня министра… Не понимаю, с каких это пор ты стала меня ревновать? Звонила, звонила, еще как звонила... Этого ты не должна была делать, малютка… Это твоя роковая ошибка… Министры сегодня есть - завтра их нет, а я в твоей жизни вечен, понятно, вечен!

Он выключает телефон и садится. Мне жаль его, сейчас он похож на избалованного ребенка, у которого отобрали игрушку. Но думаю, ему не стоит так убиваться: во-первых, гарем вполне может удовлетворить его эротические фантазмы, во-вторых, для бахвальства совсем не обязательно проводить бурную ночь с красивой женщиной, прибывшей из Европы. Ведь сказал же, что имел со мной незабываемые встречи, интимные отношения, сумасшедшую любовь… Жаль, что эта наша встреча заканчивается так бесславно, уж очень хотелось услышать подробности о «нашей любви»… Каким бы это было для меня великим удовольствием!

В сумке моей телефон напоминает о своем существовании. Это доктор из Лозанны.

- Где вы сейчас? – спрашивает он.

- Я в гостях у очень любезного господина, с которым познакомилась в Париже.

- Надеюсь, все в порядке? Мы поговорили с кем надо.

- Очень вам благодарна, все нормально.

- Что вы собираетесь делать, будете там ночевать?

- Не думаю.

- Как только приедете домой, позвоните.

Хозяин дома, с напряженным интересом следивший за разговором, спрашивает:

- Кто это?

- Из нашего центра, из Лозанны.

- Они знают, где вы находитесь?

- Да.

- Но почему, какая в этом необходимость?

- Мы обязаны информировать о любой нашей встрече, тем более если она вне столицы.

- Понимаю, но Армения - не Ирак, не Судан, к чему такие меры предосторожности?

- Согласна, Армения - не Ирак, и не Афганистан, а Ереван сравнительно безопаснее некоторых европейских городов, где с наступлением темноты женщинам не советуют выходить одним на улицу, и тем не менее здесь тоже могут быть неприятные инциденты…

Но он меня уже не слушает, звонит, и не трудно догадаться кому.

- Золотко мое, это я… А я всегда с тобой так разговариваю… Ладно, не обижайся, признаю свою ошибку… Ты не виновата, я выяснил, что ты тут вообще ни при чем... Министру позвонили оттуда… А что он мог сказать? Целый час уговаривал меня, чтобы я лично, на своей машине доставил эту блядь в Ереван… Доедешь домой, жди меня, я зайду к тебе… Ну, чао, моя красавица…

Кладет телефон в карман и в прекрасном расположении духа обращается ко мне:

- Дорогая Доминик, я должен попросить у тебя прощения, я расчитывал провести здесь с тобой незабываемую ночь, еще более шикарную, чем наша парижская, но, увы, мои планы неожиданно изменились. Мой ближайший друг попал в неприятную историю, у него очень серьезные проблемы с полицией, и я вынужден сейчас же отправиться в Ереван...

- Очень жаль, что наш приятный вечер так внезапно прервался, - со скрытой иронией говорю я. – Но вы правильно делаете, что спешите на помощь к своему другу… Вы еще раз доказали, что настоящий рыцарь.

Последней модели «СААБ» мчит нас сквозь сумерки в Ереван, и я, сидя позади своего утонченного водителя (он мне строго наказал сесть именно там), думаю о том, какими вдруг наши «джигиты» становятся «паиньками», дисциплинированными и послушными, когда им повелевают сверху…

 

***

Нет, не моего это ума дело. Я окончательно прекращаю свою правозащитную деятельность и занимаюсь только «исчезнувшей» Актрисой, тем более что сам еврокомиссар мне посоветовал.

Сегодня утром в одном из пресс-центров была назначена встреча с высокопоставленным чиновником, прибывшим из Страсбурга. Специально позвонили и попросили, чтобы я обязательно присутствовала.

Судя по его словам, Армения не очень отличается от Чили Пиночета, Мозамбика Роберта Мугабе и в особенности от Уганды Иде Амина, и все  элементы, характерные для этих тоталитарных стран, кроме людоедства, пожалуй, так или иначе наличествуют в ней: политзаключенные, пытки в тюрьмах, преследования за убеждения, ограничения свободы слова, коррупция и ставшая марионеткой правительства юстиция.

Я бы с сожалением возразила этому господину, что, пожалуй, не все из перечисленных им грехов характерны для Армении и что самого характерного он как раз и не отметил: людоедства. Правда, в отличие от африканского диктатора, мы не храним в наших холодильниках человечьго мяса, но традиция пожирать друг друга в Армении была, есть и, по всей вероятности, будет всегда. Но как бы там ни было, я сидела и молча слушала и, как видно, была единственной, кто не задавал вопросов, что не осталось незамеченным господином из Страсбурга:

- У вас нет вопросов, мадам Доминик, вам все ясно?

- Если б было так просто за несколько дней все выяснить, то, по всей вероятности, сегодня нас с вами тут не было б...

- Совершенно согласен, - улыбнувшись, ответил он.

После пресс-конференции он подошел, пожал мне руку и полушутя сказал:

- Я вами недоволен.

Вопросительно смотрю на него и отвечаю полуулыбкой.

- Вы знаете, какой высокой оценки удостоился ваш африканский отчет?

- Конечно, знаю, я получила ваше письмо.

- Однако, как видно, не смогу сказать того же об армянском отчете.

- Но он еще не написан.

- Тем лучше, и не нужно писать.

- Почему ?

- Потому что я уже предполагаю, каким он будет.

- Очень бы хотелось услышать ваши предположения.

- Вы уже знаете их, и не имеет смысла повторять.

Я опять смотрю на него с полуулыбкой.

- Вы знаете, что говорят о вас в оппозиционных кругах? Вас считают «бесплатным» адвокатом президента, а многие уверены, что вас подкупили.

- Да, интересно, сколько же мне заплатили?

- Мы, конечно, не верим этим сплетням, но я бы не сказал, что они  совершенно беспочвенны.

- Хотите сказать, что у них есть определенные основания для такого поклепа?

- Повторяю, обвинять вас во взяточничестве у них нет никаких оснований, да и мы вас прекрасно знаем, но они имеют право на недовольство…

- Интересно...

- А вы не имеете права, не ознакомившись с фактами, давать политические оценки, и вообще должны избегать этого…

- Однако я не давала политических оценок; возможно, они были моральными,  уточняющими истинную суть некоторых явлений…

- Поймите, они уверены, что являются поборниками европейских ценностей и, естественно, ждут от нас поддержки.

- На словах, может, и являются, а на деле - хотят создать феодальное общество.

Страсбуржец смотрит на меня снисходительно улыбаясь:

- Нет, дорогая Доминик, позволь мне прямо тебе сказать, что насколько великолепен был твой африканский отчет, настолько же неудачным будет армянский…

- Потому что Армения - не Африка, здесь утверждались европейские ценности еще тогда, когда Страсбурга вообще не существовало.

- Не спорю, но скажите, пожалуйста, что общего между современной  и тогдашней Арменией - кроме языка? 

Я молчу, потому что, в принципе, он прав, а собеседник мой смотрит на меня с доброй улыбкой и спрашивает:

- Правда, что у вас армянские корни?

Я киваю.

- Теперь понимаю, этим, пожалуй, можно объяснить вашу эмоциональность и определенный субъективизм.

- Пожалуй, - соглашаюсь я, чтобы побыстрее закончить этот разговор.

- Знаете, - продолжает он, - я хотел бы вам дать дружеский совет. Слышал, что вы собираете материалы об исчезнувшей Актрисе. Правильно делаете, это интересная тема, и я уверен, что вы напишете замечательную книгу.

- Как вас понять, отказаться от своей основной миссии?..

- Нет, отказываться не надо, я просто предлагаю временно приостановить... Поймите, ваше недовольство сейчас не имеет особого значения... Извините, может, я чересчур строг… Но есть более серьезные проблемы, не зависящие от нас… Как вам объяснить?.. Вы, кажется, пока еще здесь…

- Так точно.

- Значит, если мое политическое чутье не обманывает, в ближайшее время мы будем свидетелями очень интересного события… А до этого займитесь своей исчезнувшей Актрисой и обещайте, что первый экземпляр книги будет надписан мне.

 

***

Следуя наставлениям и таинственным предсказаниям еврокомиссара, решаю все остальное время заниматься только своими личными делами. Поэтому, не теряя времени и не договариваясь о встрече, направляюсь в Государственный театральный музей.

Может показаться странным, но я, посвятившая театру большую часть своей жизни, захожу сюда впервые. Направляюсь прямо к директору, который совершенно не интересуется современным театром, поскольку занят актерами, жившими 100-150 лет назад. Он, конечно, не видел их на сцене, и на пленке, естественно, ничего не сохранилось, однако это ему не мешает периодически издавать огромные тома об этих актерах прошедших времен и подробнейшим образом анализировать их актерское мастерство, как будто он на самом деле сидел в театральном зале и аплодировал им.

Этому неприветливому человеку я объяснила цель своего визита и попросила дать мне возможность ознакомиться с архивом Актрисы.  Он что-то буркнул себе под нос и поручил секретарше вызвать заведующего фондами. Чуть погодя в комнату почему-то боком(будто оказался в узком коридоре) входит лысый, пузатый, с коровьим лицом мужчина. Он так же боком проходит, садится на стул и тупо смотрит то на меня, то на директора. Последний недовольно изрекает:

- Спроси, чего она хочет.

Еще раз повторяю свою просьбу. Он безучастно смотрит на меня и спрашивает:

- Чей архив, говорите?

Повторяю свою фамилию.

- Здесь нет такой, - непонятно почему вместо меня, обращается он к директору.

- Точно знаешь, что нет?

- Раз говорю, что нет, - значит, нет.

Заведующий фондами опять смотрит то на меня, то на директора и скороговоркой повторяет:

- У нас нет такой.

- Вы уверены?

- Раз говорю, что нет, - значит, нет.

- Странно, а муж Актрисы сказал, что ее архив полностью передан вам.

- Когда?

- Лет десять назад. Одна из ваших сотрудниц была у них дома, выбрала материалы и собственноручно принесла их в музей.

Я называю фамилию сотрудницы. Заведующий фондами опять смотрит то на меня, то на директора и говорит:

- А, понял! Была тут одна сумасшедшая, влюбленная в эту Актрису, все что находила о ней, собирала, потом принесла сюда, в музей, вы тогда здесь не работали…

- И что?.. Куда делся этот архив? – спрашивает директор.

- Мы его просмотрели и убедились, что ничего там ценного нет, а эта чокнутая попала под сокращение, и ее отправили на пенсию.

- А потом ?

- Что потом? Эти бумаги валялись тут в коридоре под ногами с другим ненужным хламом… Сумасшедшая пришла собрала все и унесла к себе домой.

Этот лысый тупица больше не смотрит на меня, смотрит только на своего такого же тупого и бессердечного директора, будто отдает ему отчет.

- Могу я попросить телефон этой женщины?

- Не имеет смысла.

- Почему?

- Эта женщина уже несколько лет как скончалась, а сын ее, кажется, приехал из России и продал квартиру, и все, что там было, выбросил на улицу.

Нить таким образом обрывается там, где должна была найти свое логическое продолжение в руках заботливых специалистов. Все уничтожено! Собранные по крупицам в течение всей жизни фотографии, статьи, письма, записи, различные документы ­ все исчезло! И даже добрая душа - поклонница ее таланта, оказалась не в силах спасти.

Собственными глазами вижу, как часть меня исчезает, стирается … еще несколько подобных открытий, и я исчезну совсем, от меня ничего не останется, никакого следа… в этом мире…

Кое-как сдерживая себя, спрашиваю:

- Мне сказали, что вы написали целые тома об актерах прошедших времен.

- Да, это так.

- Вы видели их на сцене?

- Как же я мог их видеть? Меня ж тогда не было...

- Как же вы тогда писали?

- Здесь в музее много разных материалов о них.

- А если бы кто-то из их современников уничтожил все эти материалы, чем бы вы сегодня занимались?

Два тупых лица продолжают смотреть на меня и не отвечают. Выхожу оттуда совершенно опустошенная. Честно говоря, я даже не знала о существовании этого храма идолопоклонства и никогда бы сюда не пришла, если бы муж мой по своей наивности и безответственности не отдал им сотни свидетельств о моей деятельности…

Следующая моя встреча в актерском отделе киностудии. О ней с директором я договорилась заранее. Сказала, что вообще интересуюсь армянскими актерами.

Подъезжая к студии, чувствую зловоние, и чем дальше, тем больше... У железных ворот ждать приходится долго. Звоню по сотовому директору, который, к счастью, на месте. Через десять минут наконец открываются ворота, и мне становится ясно, что эти строгие меры предосторожности не столько для спасения славных традиций армянского кино, сколько для...

В просвете ворот появляется бородатый субъект неопределенного возраста в замызганном камуфляже и утопающих в грязи кроссовках. Несмотря на теплую сентябрьскую погоду, на голове у него меховая ушанка, и каждый раз, когда я задаю вопрос, свободной рукой он приоткрывает и подставляет мне свое глуховатое ухо. Я смотрю на это допотопное существо, и мне начинает казаться, что его, по всей вероятности, руководство студии оберегает с особой заботой, дабы доказать, что подобные полудебильные типы, которыми переполнены почти все армянские фильмы, олицетворяющие якобы собирательный образ армянского народа, существуют на самом деле.

Ворота, неизвестно по какой причине, открывают не полностью: всего на сорок-пятьдесят сантиметров. «Музейный экспонат», увидев нас и кивнув, «подождите, мол», вновь запирает ворота. Изнутри доносится хрюканье свиней, страшный визг поросят и покрикивания свинопаса… Боже, что это?! Неужто, Оруэла снимают? «Свиноферму»! Надо же! Через некоторое время ворота вновь открываются, на этот раз гораздо шире, и мы, наконец, въезжаем во двор.

Тут преспокойно разгуливает огромное стадо свиней. Как видно, давно они утвердились в своих правах на этой территории. Это мы здесь лишние… Объезжая переполненные испражнениями ямы и постоянно уступая дорогу свиным тушам, возникающим то слева, то справа, то сзади, то спереди, кое-как добираемся до парадного входа.

Но и здесь нас поджидает опасность. Украшающий фасад здания барельеф с Давидом Сасунским от горячего и холодного воздуха, от резких  температурных и политических перемен обветшал и по кускам падает вниз. Латунный меч, который в свое время ослеплял своим блеском, висит сейчас как черная гильотина и в любой момент может опуститься на голову несчастного посетителя. Кстати, нам повезло: как только мы закрыли за собой входную дверь, на базальтовые ступеньки со страшным грохотом упали и вдребезги разбились передние ноги Давидова коня. Внешние преграды мы как будто преодолели, теперь очередь - за внутренними. Тем не менее я отмечаю немаловажную перемену: вонь прекращается, уступая место запаху дыма, горелого и копченого мяса. Ясно: альтернативное существование свиньи, то бишь ее инобытие, здесь выражается копченым филе и другими деликатесами. Будем надеяться, что это они делают лучше, чем фильмы. По полуразрушенным лестницам кое-как карабкаемся наверх, чтобы добраться до кабинета директора. Жаль, что нас не предупредили взять с собой зонтики. Отовсюду, а в основном с потолка, просачивается и капает вода и, как видно, давно: местами зеленеет плесень.

Преодолев и эту преграду, попадаем наконец в кабинет директора, хотя наши героические усилия не сразу удостаиваются его драгоценного внимания, поскольку он вдохновенно говорит с кем-то по телефону. Отрывается он буквально на секунду, чтоб попросить у нас прощения, и вновь возвращается  к своему разговору:

- Да разве это дорого? На базаре меньше чем за тысячу восемьсот не купишь, а в магазинах вообще - две тысячи… Я даю тебе десять килограмм за пятнадцать тысяч, и ты мне говоришь, что дорого?! Послушай, мы заходим к тебе вчетвером перекусить, ты с нас берешь целых сто тысяч... А ты думаешь, я не даю?! Всякая тут сволочь шастает... Кому не лень - обирают… Словом, сам знаешь, покупай дешевое грузинское мясо и заражай своих клиентов...

Говорит и бросает трубку:

- Извините, что отнял у вас ваше драгоценное время. Заведующая актерским отделом ждет вас.

Спускаемся в подвал. Насколько помню, этот кабинет всегда находился здесь. Мне было семнадцать, когда я впервые снялась в кино. Меня привели сюда, чтобы я заполнила учетную карточку и оставила фотографии. Любезная пожилая женщина попросила меня впредь приходить и добавлять названия новых фильмов, в которых я буду сниматься, и особенно приносить новые фотографии. И я добросовестно выполняла ее просьбу. Любезную пожилую вскоре заменила молодая, у которой каждый раз при встрече со мной настолько менялось выражение лица, что можно было подумать, будто она только что выпила стакан неразбавленного уксуса. И несмотря на это, я продолжала обогащать свою картотеку.

Открываю дверь и вижу ту же женщину у того же стола. Доминик была права, что с возрастом у некоторых людей змеиная сущность выходит наружу и отпечатывается на лице. Сейчас, много лет спустя, глядя на эту сморщенную женщину, на самом деле можно подумать, что единственной жидкостью, которую она всю жизнь принимала, был уксус. Но это ей отнюдь не мешает встретить нас с улыбкой. Она сидит в полуосвещенном полуподвальном кабинете в окружении огромного количества папок. Одна из них моя. В ней множество фотографий. Они могут в какой-то степени восполнить потерю в музее.

Я объясняю цель своего визита и, в частности, спрашиваю: какого она мнения об Актрисе.

- Я ее очень высоко ценю.

- Приятно слышать. Вы были с ней близки?..

- Не могу сказать, что мы были очень близки, наши отношения скорее носили деловой характер… Знаете, актеры - натуры сложные…

- Вы правы. Давно здесь работаете?

- Почти тридцать лет.

- Прекрасно! Я пишу о ней книгу и полагаю, что вы можете мне помочь, можете рассказать о ней много интересного…

Кислое лицо ее еще больше скисло:

- Сожалею, но должна вас разочаровать: вряд ли я смогу удовлетворить ваше любопытство. Наши встречи были довольно редкими и чисто деловыми...  Кроме того...

Она замолкает и нервно закуривает.

- Я не настаиваю, если не хотите, если вас что-то стесняет…

- Да нет, ничего меня не стесняет, просто не хотела бы при чужих…

 

***

…Было около одиннадцати вечера. Когда я вернулась после спектакля домой, муж сообщил, что меня ищет какой-то режиссер, прилетевший из Риги, и что просил, как только приду, позвонить ему, что это якобы очень важно.

Звоню ему в гостиницу. Мужской голос с типично латышским акцентом спрашивает: «Это действительно вы?». «Да», - чуть удивленно отвечаю я и произношу свое имя еще раз. «Очень бы хотелось воочию убедиться, что вы на самом деле существуете». По голосу чувствуется, что вроде не пьян… «Жаль, что я утром улетаю, так и не встретившись с вами... Между тем нужно было поговорить...». - «Нет проблем, мы ложимся поздно, сейчас муж заедет за вами».

Через полчаса латышский режиссер был уже у нас дома. «Вас не удивил мой вопрос?» - обратился он ко мне. «Честно признаться, удивил…».

И он рассказал, как утром был в актерском отделе киностудии, чтобы познакомиться с моим досье и узнать адрес и телефон. Однако «любительница уксуса» сказала ему, что такого досье у них нет. «Вы уверены?» - спросил режиссер. «Уважаемый товарищ, я назубок знаю всех актеров Армении, повторяю, такой актрисы не существует».

Режиссер только вечером узнал, что я тем не менее существую. На всякий случай позвонил в справочное бюро и попросил мой номер телефона и, несмотря на то что телефон наш зарегистрирован на имя мужа, они ему все-таки дали. 

Человек, родившийся и получивший воспитание в стране, сравнительно более дисциплинированной, чем Армения, был ошарашен и крайне возмущен происшедшим. «Уже тридцать пять лет я в кино, - говорит он, - видел множество всяких проявлений зависти и злобы, но такое вижу впервые: зависть и злоба помноженные на наглый обман».

Он посоветовал обязательно пожаловаться, потребовать, чтобы прекратили это безобразие, этот вопиющий произвол…Но кому жаловаться? С недоброжелательностью я сталкивалась почти каждый день, она стала неотъемлемой частью нашей жизни, и не только в искусстве… Действительно, как мы могли жить в этом отравленном воздухе?..

 

***

Я улыбаюсь:

- Прошу не считать меня чужой, я здесь как у себя дома. К тому же хочу узнать Актрису получше, с ее хорошими и плохими качествами, и чем больше я о ней узнаю, тем выигрышнее для моей книги.

- Мне почти нечего сказать… Просто поговаривали, что она очень гордая, амбициозная, выставляется, возомнила, будто она интеллектуалка и вообще много о себе мнит и все такое…

- Но она действительно высокоразвитая женщина и очень талантливая… На сцене и в литературе…

- Не знаю, что она там делала на сцене, что ею так все восхищаются, но говорят, будто муж пишет для нее …

- Послушайте, муж у нее - философ, и писал он всю жизнь публицистику, а сейчас вообще ничего не пишет, занят только политикой, а талантливая актриса пишет талантливую прозу, и гораздо глубже, чем ее муж…

- Не знаю, я ни его не читала, ни ее…

- Как же можно не читая судить, да еще злословить?!

Молчит. Ничего не отвечает. На кислом лице появляется железобетонная тупость, смысл которой в следующем: «Все равно не признаем, хоть тысячу фактов и доказательств приводи, даже если Нобелевскую премию получит, все равно не признаем, и все тут… потому что мы так решили, а решили мы так, потому что знаем, что сами мы -  ничтожества, знаем, что мизинца ее не стоим, именно по этой причине даже с ее физическим существованием не можем смириться, если б у нас была возможность, лишили б ее и воздуха, и воды, но поскольку нет у нас такой возможности, то делаем, что можем, лишь бы навредить, лишь бы на душе немного полегчало…».

Достаточно, чтобы в стране существовало десяток таких людей, и народ ее будет обречен на вечное проклятие, а в маленькой Армении их не десяток, и не сотня… 

Я вижу, какой неприятный оборот принимает наша беседа для этой ведьмы, однако именно это меня заставляет, на правах «человека со стороны», сказать ей пару слов, хотя уверена, что она не примет их, тем более не изменит своего мнения, поскольку она из той породы размножившихся среди нас двуногих, которые питаются собственным ядом, а правда вызывает у них всего лишь усмешку, и  тем не менее:

Как понимаю, вы здесь сидите не только для того, чтобы сторожить эти папки, а чтобы, как говорят, хорошо «продавать» своих актеров… Особенно чужим, однако, судя по вашим словам, вы как раз все делаете наоборот…

Шипящая гюрза по сравнению с ней просто безобидное существо. К счастью, я со своей переводчицей, иначе вряд ли бы вышла отсюда живой. Совершенно забыв об элементарной вежливости, она в бешенстве швыряет:

- Я свое дело знаю хорошо, не учи меня!

- Я не намерена вас учить, я просто хочу ознакомиться с досье Актрисы.

На лице ее расцветает улыбка, и я знаю почему: она получила возможность сделать новую гадость.

- Увы, не могу вам ничем помочь.

- Почему?

- Потому что досье не здесь.

- А где оно?

- Один из наших режиссеров унес его, буквально несколько дней назад. Он приступает к съемкам нового фильма, ищет актрису.

- Он взял только ее досье?

- Нет, еще несколько...

- Можно попросить телефон и фамилию этого режиссера?

- Да, конечно… - К  медоточивому голосу прибавляется любезнейшая улыбка, она берет клочок бумаги и записывает на нем телефон и фамилию режиссера, которая мне ни о чем не говорит.  Может, из новых? Тем лучше.

Мы выходим из здания и видим директора, стоящего перед открытой дверью рефрижератора и лично следящего за погрузкой свиных туш. Как видно, он сумел убедить хозяина ресторана, да и не только его, потому что грузили не десять, а вероятно, целых сто килограммов, а то и больше… Лицо его сияет... Я ему ничего не рассказываю о нашей встрече, не только потому, что сейчас это совсем не кстати, а вообще не имеет смысла: зачем нарушать славные традиции зловредности? Так было, так оно и будет, а если кому-то не нравится, так пусть, мягко говоря, убирается отсюда к чертовой матери, что я в свое время и сделала, что я и делаю сейчас…

Вечером выясняю, что такого режиссера не существует. А телефон?..

Это телефон психбольницы!

 

***

- Я приготовил для вас кучу сюрпризов.

Сразу же узнаю по голосу: свободомыслящий журналист, с которым имела честь обедать в пиццерии.

- Ваш звонок – уже сюрприз.

- Но это только начало: очень бы хотел поужинать с вами сегодня.

- В той самой пиццерии?

- Это нам не подобает.

- Так где же?

- Если я назову ресторан, это вам все равно ничего не даст, вы не знаете нашего города.

- Принимаю ваше приглашение. Ведите меня, тем более что обещали.

- Но с двумя условиями: первое - придете одна, так как в переводчике мы не нуждаемся, и второе – платить буду я.

- Первое условие мне понятно, а вот второе...

- Знаете, почему я это говорю: потому что в Европе, насколько мне известно, каждый платит за себя, даже женщины.

- Я не знала… Значит, я не жила в Европе, потому что за меня всегда платили мужчины…

- Прекрасно. Прошу вас надеть самое шикарное платье.

- С удовольствием, если настаиваете.

Второй и третий сюрпризы преподносятся одновременно: я спускаюсь на улицу и вижу перед собой мужчину, по всей вероятности, одного со мной возраста, которого я знаю и в то же время не знаю, точнее, я едва узнаю мужчину, с которым сидела за одним столом в пиццерии и который почтил меня вином и своим монологом. Он побрит, взъерошенные волосы пострижены по последней моде, на нем темный костюм, который очень ему идет, сорочка и галстук тоже подобраны со вкусом. Настоящий денди. Любая женщина будет рада появиться с таким мужчиной в обществе.

Я внимательно присматриваюсь к нему и чуть не кричу от радости: передо мной самый обаятельный, самый умный, самый доброжелательный и самый требовательный мой зритель. Не знаю, был ли он влюблен в меня, в мои роли или в театр вообще, но такой преданности я в жизни не встречала... Он очень редко отсутствовал на моих спектаклях. Приходил в театр всегда одетый с иголочки, садился обычно в первых рядах, а по окончании спектакля, как правило, преподносил мне букет цветов. После каждой моей новой роли – в кино, театре, или на телевидении – писал мне большие, пространные письма, анализируя, оценивая мое исполнение, порой с очень тонкими и полезными наблюдениями. От волнения я чуть не задохнулась… Вспомнила те дни и еле себя сдержала, чтоб не расплакаться и не броситься ему в объятья...

Сюрпризом оказалась и машина, на которой он за мной приехал: белая «Ниссан», на дверцах которой надпись: Ресторан «Вожделение».

- Я не знаю, - говорит мой поклонник, - существует ли в Европе подобная служба? Машина заезжает за тобой, а потом отвозит домой.

Ресторан за городом, но не очень далеко. Мы попадаем в необычный для нас мир, огражденный высокими стенами и воротами с охраной, отделенный от большого знакомого нам мира с его бесчисленными заботами и проблемами… Наверное, было бы нелишним на огромных, тяжелых воротах написать чуть перефразированную знаменитую строку Данте: «О входящий, оставь все заботы!»

Но меня удивляет не столько эта роскошь, сколько то, что независимый журналист является постоянным клиентом этого заведения. Интересно, на какие средства?

Мы входим через ворота, навстречу нам идет молодой человек в национальном костюме и сопровождает в один из залов... К моему спутнику он обращается по имени, но с уважением. Входим в помещение, обставленное в стиле старинных армянских крепостей. И здесь его принимают как завсегдатая.

Угощение и обслуживание на высоком уровне. Таких утонченных и вкусных блюд в Армении я нигде не ела. Не могу удержаться и задаю неприличный вопрос:

- Извините, но все, это должно быть, очень дорого?

- Не дешево, - смеясь отвечает мой поклонник. – Однако я могу себе это позволить, тем более когда у меня такой гость, как вы.

Широким жестом он обращает мое внимание на просторный зал, обставленный в смешанном стиле, где всего лишь несколько свободных столов, и те, вероятно, скоро займут…

- Посмотрите на все это: кто скажет, что этот ресторан, наконец этот роскошный феодальный дворец построен в стране, где большая часть населения не уверена, будет ли завтра иметь кусок хлеба… Посмотрите на этот переполненный зал: вы думаете, здесь легко найти место? Не будьте наивны, нужно заранее зарезервировать… Желательно за два-три дня… Вы только посмотрите на эти счастливые лица... Рай Святого Петра по сравнению с этим всего лишь богодельня…

Он опять в своей стихии:

- Если бы я снимал фильм об упадке Рима или о беспутствах византийского дворца, я бы просто пришел сюда, на эту фабрику порока и удовольствий… Вы еще не знаете всего, что тут есть! Здесь не только семь, здесь все семьдесят семь возможностей согрешить… Божий суд бессилен найти наказания для совершаемых здесь грехов… И вообще судебник Бога устарел, стал смешным, совершенно неприменимым… Его надо с начала и до конца пересмотреть, приспособить к современному миру… Сатана, как выяснилось, более сообразительный, лучше чувствует дух времени и тут же приспосабливается к прогрессу… А Бог, со своей добротой и справедливостью, остался в глубине веков…

- Вас очень интересно слушать, и с вашими мыслями я согласна, но вы, кажется, начали говорить о другом…

- Да, действительно… Извините, не очень прилично за столом, да еще в присутствии женщины, говорить о подобных вещах, но раз вы спросили,  -отвечу: недешево, европейские цены, даже больше того… Я угадываю и ваш второй вопрос: как мне, независимому журналисту, удается по меньшей мере дважды в месяц приводить сюда гостей? Отвечу: на свой честный заработок. Я не имею в виду жалкие гонорары, получаемые от газет, а серьезный и абсолютно честный бизнес. Но бизнес этот - не торговля, и не производство. То есть я произвожу, конечно, но - пером…

- Вероятно, вы пишете для иностранных газет?

- Иностранцы тут ни при чем, я пишу для наших отечественных идиотов… И знаете что?.. Даже представить себе не можете... Диссертации... Да, да, дис-сер-та-ции… Исключительно в области гуманитарных наук: литературоведение, искусствоведение, история… Сегодня в Армении каждая десятая диссертация, представленная на защиту, написана мной… А если быть откровенным, не написана, а скомпилирована из разных источников…

- Извините, но кто вы по профессии?

- Математик.

- А почему тогда гуманитарные?..

- Потому что математика - наука конкретная, там невозможно блефовать, в гуманитарных же, особенно в литературоведении и искусствоведении, любой бред может сойти за науку.

- И много у вас заказчиков?

- Спрашиваете! По меньшей мере добрая половина бывших и нынешних депутатов, министров, их заместителей и с каждым днем растущее количество нуворишей и всякого рода чиновников – все они мои потенциальные заказчики, все хотят быть титулованными и готовы платить за это.

- Сколько, если не секрет?

- Это не секрет, все знают… Кандидатская – пять тысяч долларов, докторская – десять…

- Дешево... - смеюсь я.

- И я так думаю... Вероятно, повышу ставку, денег у них много, заплатят...

- Как понимаю, ваше общество терпит наличие лжеученых…

- О, не только терпит, но и прославляет, награждает! Об этом я расскажу вам чуть позже, в другом месте, если, конечно, примете мое приглашение… Кстати, самый больший сюрприз ожидает вас там!

Я, конечно, понимаю, что у него на уме, догадываюсь также, что именно будет для меня «самым большим сюрпризом», ценю также его манеру соблазнять, можно сказать, тактичную, ненавязчивую(в отличие от обнаглевшего «выпускника Оксфорда»), но с удивлением отмечаю, что во мне вдруг просыпается армянская женщина, стыдливость армянки, потому что знаю - если пойду, то трудно будет устоять…

Возможно, я задержалась с ответом, и он, расценив это по-своему, предлагает:

- Я вас полностью понимаю, Доминик, на вашем месте я бы тоже сомневался. Кроме того, скажу вам, вы мне ничего не должны за этот вечер. Напротив, это я вам должен, за то, что удостоили меня вашим присутствием за этим столом, уже это для меня очень много значит, и если потребуете сейчас же отвезти вас домой, то пожалуйста… Это будет самым  логичным завершением нашего вечера, но поскольку я прекрасно осведомлен о вашей заинтересованности…

Я уже знаю, о чем речь, но, сдерживая волнение, спрашиваю:

- Что вы имеете в виду?

­ То, что вы намерены писать книгу об исчезнувшей Актрисе, и скажу, многие приветствуют этот ваш шаг.

- Кого именно вы имеете в виду?

-  В первую очередь, оставшихся в республике всех порядочных людей.

- А кроме них?

- Очень недовольна лжеоппозиция, особенно муж вашей героини. Одна их газета написала следующее: «Прибывшая из Европы правозащитница, вместо того чтобы заняться находящимся в тисках тирании мужем, решила написать книгу о его отсутствующей жене, «кайфующей» на просторах свободной Европы.

- Какая пошлость!

- Да что вы, это еще ничего; если почитаете их прессу, вам покажется, что вы попали в общественный туалет… Впрочем, от этой газеты другой реакции трудно было ожидать: в вашем лице они надеялись заиметь очередного защитника, но выяснилось, что в Европе не все их поощряют. Однако самой странной является реакция проправительственной прессы. Вместо того чтобы хранить выжидательное молчание, одна из газет, например, пишет, что вы демонстративно бойкотируете вашу миссию и занимаетесь маловажными и второстепенными делами…

О да, конечно, человек здесь маловажен и второстепенен, особенно талантливый человек.

Он молчит, затем, восхищенно улыбаясь,  добавляет:

- Что касается меня, то я приветствую ваше решение… Потому что вы хотите сделать то, о чем я давно мечтал, но не осмеливался…

- Вы мечтали написать книгу об Актрисе?.. Я вас правильно поняла?

- Не знаю, возможно, размышления… Во всяком случае, я собрал о ней столько материала, что было бы преступлением не использовать… 

- И ваш «самый большой сюрприз», по всей вероятности, эти материалы?

- Так точно. И имейте в виду, если вы решили писать о ней книгу, то рано или поздно должны будете обратиться ко мне, следовательно, лучше это сделать сейчас.

- Тогда не будем терять время.

…Преклонение перед звездами может иметь самые необычные проявления, но то, что я увидела в квартире моего поклонника, превзошло все мои ожидания. Язычники воздвигали храмы во славу своих любимых богов, мой же поклонник превратил свое жилище в храм, а богиней в нем была я.

Как только открылась дверь в квартиру, я увидела свой огромный цветной портрет в рамке… Эта фотография была напечатана в Москве, на обложке одного иллюстрированного журнала. Неужели это копия с обложки?

- Это вы снимали?

- Нет, фотограф из Москвы... Я попросил, чтобы он увеличил ее для меня. Это единственный экземпляр, отпечатанный на бумаге. Но у меня еще есть цифровая копия.

Однако это только начало. В гостиной, на стенах -  целая галерея моих портретов. На всех изображена я, в различных ролях... Великолепные фотографии. Я их вижу впервые.

- А кто автор этих?..

- Я, - скромно отвечает он.

- Не может быть! Вы просто мастер!

- Это всего лишь мизер, у меня сотни ее фотографий, которые я делал во время спектаклей.

- Всех?

- Всех, в которых она играла в своем театре…

Он показывает несколько альбомов:

- Вот, они здесь.

Затем вынимает папки:

- А здесь собрана вся пресса о ней, на разных языках… Более двухсот  публикаций… А на этих видеокассетах записаны все ее фильмы и телеспектакли…

Достает несколько общих тетрадей:

- Здесь мои записи о всех ее… почти о всех ее ролях…

- Жаль, что я не знаю армянского!

- Я вам переведу, если мой французский вас устраивает…

- Вы очень любезны… Но может, было бы правильнее, чтобы эту книгу написали вы.

- Я давно об этом думаю, но некоторые обстоятельства помешали мне... Во-первых, мне всегда казалось, что я не смогу со всей глубиной представить ее талант. И потом, есть вещи, на которые нужно смотреть с определенного расстояния…

- Как вы назовете это: любовью, преклонением, преданностью или сумасшествием?.. Словом, сами скажите.

- Может, все это, вместе взятое.

- Вы любили ее?.. Вернее, продолжаете любить? Кстати, вы женаты?

- Начну с последнего вопроса. Был женат, и знаете, что интересно: любовь к этой актрисе разбудила во мне жена… Она просто обожала ее, да и не только она одна… Многие молодые женщины одевались и причесывались, как она, не пропускали ни одного ее спектакля… Не сравнивайте, сегодня повсеместно царят вульгарные и низменные страсти… Наша молодость совпала с периодом духовного подъема, общество нуждалось в возвышенном идеале, а кто лучше других мог воплотить это стремление, как не красивая, талантливая, тонкая и умная Актриса?

- То есть, если я правильно вас поняла, она была кумиром молодежи.

- Я бы не сказал, кумиром. Скорее, предметом восхищения. Потому что это не было слепым преклонением, а потребностью стать лучше, усовершенствоваться... И я вместе со своей женой стал ходить на ее спектакли. Однажды получилось так, что я пошел один... Потом это несколько раз повторилось, и я заметил, что у жены моей нет больше никакого желания видеть свою любимую актрису… Более того, она начала говорить о ней гадости…

- Что, например?

- Да разные сплетни, которые распространяли злые и завистливые языки…

- Ей очень завидовали?

- Мало сказать завидовали… Если собрать все подлости, которые делались против нее, получился бы солидный том… И знаете, их было не так уж много, этих завистников, в основном ее коллеги, но достаточно нескольких человек, чтобы отравить художнику жизнь.

- И тем не менее она работала: играла, творила...

- И как работала! День и ночь! Роли - одна интереснее другой, и никогда не повторялась…

- А что потом? Расскажите о своей жене.

- А что мне рассказывать, до сих пор мне стыдно за нее, что верила всем этим сплетням. В театре у нее была подруга, довольно бездарная актриса... Звонила ей каждый день и впрыскивала новую дозу яда. И знаете почему? Чтобы через жену заставить меня не приносить Актрисе цветов. Это меня настолько разозлило, что я решил ходить на все ее спектакли... Я понял, что талант должен быть защищен, и сверху и снизу, государством и народом, а народ – это я, поэтому каждый раз по окончании спектакля на глазах у всего зала и ее коллег торжественно преподносил ей букет… Это еще больше осложнило наши отношения с женой, и все закончилось разводом.

- Неужто этот букет был для вас столь важен, неужели вы не могли ради жены, наконец ради семейного покоя отказаться от него?

- Дело не только в букете, понимаете, в конце концов есть и другие способы преклонения перед талантом, однако она требовала, чтобы ноги моей больше не было в театре, а когда показывали ее телевизионные спектакли, что случалось довольно часто, демонстративно выключала телевизор. Наша совместная жизнь стала невозможной.

- Фактически, Актриса стала причиной вашего развода.

- Нет, Актриса помогла каждому из нас уточнить свое отношение к искусству, к морали и к жизни вообще…

- Вы не ответили на мой вопрос: вы любили ее?

- Да, но совершенно иной любовью: отдаленной, возвышенной, нематериальной, невозможной любовью, так трубадуры любили свою Даму.

- А физического желания не было?..

- Не сказал бы, что не было, но смешанное с другими чувствами… Словом, мне трудно объяснить… Не спрашивайте.

- Хотели бы вы жениться на ней?

- О нет! Ни в коем случае! Не потому, что она была уже замужем… Такая любовь не может закончиться замужеством… Это могила для любви….

Я смотрю на этого благородного мужчину и восхищаюсь:

- Как вам удалось остаться таким?..

- Сопротивляясь… - скромно отвечает он и добавляет: - В отличие от ее мужа, который продал душу дьяволу.

- Кстати, что вы скажете о нем?

- В молодости я был от него в восторге, его статьи – опубликованные, а тем более неопубликованные, были для меня учебником… Мы ходили с друзьями в Артистическое кафе, где он часто сидел с известными писателями, художниками, и занимали соседние столики, чтобы слушать его...

- А как воспринялось их замужество?

- Кстати, Актриса сама его выбрала, хотя у нее было много других поклонников... Не будет преувеличением, если скажу, что полгорода было в нее влюблено... И вдруг она выбирает не жениха с положением, не какого-то там богатого француза или американца, обещающего рай земной, а безденежного независимого интеллигента… И я знаю, что она любила его, гордилась им. Квартира их превратилась в своего рода место паломничества для прогрессивной интеллигенции, тем более что там был обворожительный магнит, притягивающий всех мужчин…

- Они были счастливы?

- Думаю, да, но это продлилось недолго…

- Из-за политических перемен?

- Все началось еще до этих событий…

- Интересно, по чьей вине?

- Никто не виноват… Иначе быть не могло… - он улыбнулся. - Повторилось приблизительно то же, что с моей женой…

- Он ее ревновал?

- Была и ревность, но не только... Выяснилось, что она слишком яркая для своего мужа… Оказалось, что для того, чтобы жить с такой женщиной и не потускнеть рядом с ней,  нужно быть сверхмужчиной, очень сильной личностью.

- А разве муж ее не был таким, разве он не был властителем дум, вы сами только что сказали, что он был учителем для вашего поколения…

- Таким он был до женитьбы, но после его слава померкла рядом с женой. Он понял, что интеллектуальная элита приходит к ним не столько послушать его смелые, неординарные суждения, сколько пообщаться с его обворожительной и не менее умной женой...

- Может, она изменяла ему?

- Нет, не думаю… Правда, ходили всякие слухи… Как о всякой красивой и известной женщине, но я уверен, что она ему не изменяла… И у мужа, думаю, не было повода для подозрений… Это скорее была зависть, а не ревность. Ну, представьте его состояние: он был уверен, что он гуру. И вдруг выясняется, что никто его больше не слушает, и что поклонники его теперь преклоняются перед предметом его преклонения… Понимаете, как это трудно переварить!..

- А вы бывали у них дома?

- Да, иногда… Помню такой случай: один мой знакомый дал мне буквально на двадцать четыре часа «1984» Оруэла. Я просто проглотил этот роман, тут же позвонил ее мужу и сообщил, что хотел бы на полчаса зайти, что хочу показать ему нечто любопытное… Я не мог назвать ни имени автора, ни заглавия романа, так как знал, что телефон их прослушивается… По голосу почувствовал, что он не в настроении, и тем не менее он пригласил меня… Я быстро примчался на машине, поднялся на лифте и, выйдя на лестничную площадку, услышал голоса… Невольно я стал свидетелем семейной сцены. Говорил муж… Говорил громко, с надрывом: «Думаешь, легко жить с такой женщиной, как ты?! Ты все вокруг заполнила собой… Стерла меня, уничтожила… Мне нужна была простая, обыкновенная жена, а ты, ты слишком… слишком яркая, слишком большая… Все в тебя влюблены, все о тебе мечтают… Думаешь, легко выносить все это?!»

- А жена, что говорила жена?

- Она подбадривала мужа, уверяла, что такого интеллигента, как он, в Армении нет, что все это естественно, что артисты пользуются большей популярностью в силу своей профессии… Но муж не успокаивался и продолжал повторять: «Ты совершенно меня уничтожила…».

- Хотите сказать, что у мужа появился комплекс неполноценности?

- Именно. Я вот что еще скажу: виновницей его злополучной политической деятельности в каком-то смысле является жена.

- Но извините, жена была далеко, при чем тут она?

- При том, да еще как при том… Его этот шаг был своеобразной местью, реваншем за невольно пережитые унижения… Смотри, мол, кто я: первые лица республики шагу не делают без меня, не могут обходиться без моих советов… И это тщеславие привело его к моральному краху…

- Получается, что в падении мужа виновата жена?

- Косвенно, пожалуй... Однако трудно ее в этом винить, я знаю, что она любила его, и сейчас, думаю, продолжает любить…

- А сможет муж выйти из этого тупика?

- Что я могу сказать, уж очень он глубоко погряз в болоте, называемом оппозицией.

- А если б жена была рядом, смогла бы его спасти?

- Может, и смогла бы… Но хочет ли он сам спастись? И потом, неизвестно, где она сейчас… И захочет ли вернуться и быть рядом с ним?.. Многое изменилось…

- Но ведь она собиралась прилететь, и только в последний момент ее что-то заставило передумать и вообще куда-то исчезнуть… Поди знай, что там произошло… Вот так загадка!

- Думаю, ничего в этом нет загадочного, а причину ее исчезновения нужно искать здесь… В ее физическое исчезновение я не особенно верю, но четко вижу другое: исчезновение целой эпохи, целого культурного пласта, созданных в течение веков ценностей и традиций… и за очень короткий отрезок времени… А все это было естественной средой Актрисы… Если из аквариума вылить воду, каково будет рыбам?!..

- Я думаю, вы сгущаете краски. То, что вы сейчас описали, происходит повсюду - старое умирает, рождается новое, меняются вкусы, устаревают традиции… Такова жизнь, это естественный, неизбежный, даже полезный в каком-то смысле процесс.

- Вы правы: нормально, когда старое естественным образом сменяется новым, между тем как мы варварски все уничтожили и взамен ничего не хотим, да и не можем создать… А то, что не имеет продолжения, - обречено на гибель, на исчезновение.

- Сколько в Армении таких, как вы?

- Не считал, но должны быть…

- Значит, ничего не исчезнет, все продолжится…

- Хотел бы иметь ваш оптимизм, но устал от всего...

- Однако сумели спасти от исчезновения хоть одного человека... Я напишу об этом маленьком музее и обращусь к Актрисе с призывом вернуться в Армению, чтоб увидеть себя в полной сохранности, спасенной от забвения и исчезновения…

Его обескураженное лицо сразу меняется, на нем появляется что-то юношеское:

- Вы думаете, она приедет?

- Приедет! Кстати, она была здесь у вас, знает об этом... музее?

- Нет, не была, и думаю, не знает...

- Тем лучше, когда узнает, обязательно приедет... А когда приедет, знаете, что она сделает?

- Нет, - растерянно отвечает он.

- Она поцелует вас, восхищенная вашей преданностью, благородством, вашим рыцарским к ней отношением и верностью…

Я наливаю в бокалы коньяк, чокаюсь с ним, выпиваю до дна, затем подхожу к нему, крепко обнимаю и показываю, как бы его поцеловала обожаемая им женщина… Он на мгновенье теряется, затем, воспламенившись от моего поцелуя, берет инициативу в свои руки, и я отнюдь не противлюсь...

 

***

Сколько лет я не была здесь?!

Боюсь даже считать...

Между тем это здание, о котором я больше всего думала последние пятнадцать лет… Оно часто появлялось в моих снах… Каждый раз, когда я приезжала, обязательно приходила сюда, на эту улицу, с болью и ностальгией смотрела на него издалека, не смея переступить порог… Потому что это здание моего театра, и лучшие мои годы я провела здесь. Да, лучшие годы, несмотря на бесконечные интриги, крупные и мелкие подлости, зависть… Все это я преодолевала и побеждала искусством... Грязь всегда была и будет, просто некоторые погрязают в ней и швыряют в тех, кто не хочет этого делать… Я против них зла не таю, я давно всех простила, себе они навредили, пожалуй, больше, чем мне: зависть и злоба помешали им сделать в искусстве что-то стоящее, а ведь могли бы... Я даже в каком-то смысле благодарна им, своим врагам, поскольку они меня заставили сделать больше, чем я собиралась…

Мой визит заранее оговорен: позвонили директору, объяснили, и он принял с энтузиазмом. Поднимаюсь по ступенькам театра, прогуливаюсь по фойе… На стенах фотографии: сцены из спектаклей, с первого до последнего… это история театра... и, к своему удивлению, я не вижу себя ни на одной из них, между тем как… Но поскольку я уже привыкла к подлости, то и это свое «исчезновение» воспринимаю «хладнокровно», как закономерность, как нечто само собой разумеющееся.

Издали вижу: с улыбкой на лице идет директор. Он умеет принимать гостей, особенно иностранных, потому что знает, как любую встречу использовать с выгодой для себя. Я приблизительно представляю, в каком русле будет протекать наш разговор… поэтому сразу же перехожу в атаку:

- Вы не чувствуете ее отсутствия?

- Конечно, чувствуем, в последние годы из театра ушли… - И он начинает перечислять артистов…

- Неужто имена, которые вы перечислили, были равны ей по таланту и обаянию?..

- Знаете, нельзя так рассуждать, в театре каждый имеет свое место.

- Несомненно, однако может ли серый, бесцветный актер заменить большого актера, талантливого и блестящего?

Я знаю ответ и знаю, почему задаю этот вопрос: чтобы подразнить его, потому что знаю, какая за этим последует ахинея и демагогия, которую вот уже тридцать лет как этот человек с успехом повторяет, а «загипнотизированная» общественность воспринимает ее без какого-либо интеллектуального сопротивления... Наконец задаю этот вопрос, потому что прекрасно знаю его «нерушимую» систему ценностей не только в искусстве, но и в жизни. Верхние ступеньки этой иерархии занимает группа  приближенных…

Они были «священными коровами», и весь коллектив должен был воздавать им почести, говорить о них с особым почтением, почти как о полубогах...

Использовались все недопустимые средства, из которых самым действенным был подхалимаж. Актеры, имеющие достоинство, вынуждены были уходить из театра, если было куда уходить, а если нет, должны были молча терпеть эти унижения или вести каждодневную борьбу за сохранение собственного достоинства. А за чувство собственного достоинства эти редкие смельчаки платили дорого. Я, например, три года не получала новых ролей. Однако «шеф» тем самым сослужил мне хорошую службу: у меня появилось свободное время, и я стала больше сниматься в кино и на телевидении. Роли следовали одна за другой, в прессе публиковались восторженные статьи обо мне. Я завоевала большую популярность, что в театре не могло остаться незамеченным. Он понял, что со мной нужно считаться, поэтому решил резко изменить свою тактику. Нет, я не получила новых ролей... То есть, прошу прощения, получила, но сыграла ли?..

Было у меня, например, приглашение из кино, и я должна была месяц отсутствовать из города, в ближайшие три-четыре недели в репертуаре не было моих спектаклей, следовательно, я была абсолютно свободна. Но согласно установленному порядку, зашла к «шефу», чтобы получить официальное разрешение. Выслушав меня, он помрачнел, на лице появилась вселенская печаль: «Видишь ли, как-то нехорошо получается… Весь город говорит о том, что в последнее время ты очень мало играешь… И я, что греха таить, принимаю эту критику в свой адрес… Такая актриса, как ты, должна чаще бывать на сцене… Словом, знаешь, чем я занят последние две недели? Ищу для тебя пьесу... Пьес, конечно, много… Но я ищу пьесу, достойную твоего таланта, чтобы ты предстала во всем своем блеске... И нашел: «Нору» Ибсена… Я знаю, что ты давно мечтаешь сыграть эту роль… Вот я и делаю все, чтобы ты ее сыграла... Через несколько дней вывешу приказ... А ты приходишь и заявляешь, что собираешься на месяц уезжать... Я хорошо знаю кино: месяц превратится в два, а Ибсена ты так и не сыграешь… А меня все будут обвинять, что я тебе новых ролей не даю... Что ж, сама решай, что для тебя важнее: родной театр или кино…».

Предпочтение конечно отдаю театру, не только потому, что «родной», а потому, что мне предстоит сыграть мою любимую роль… От  фильма, естественно, отказываюсь и начинаю интенсивно читать и перечитывать Ибсена…  Время бежит, а приказа все нет… «Будет, будет...», - уверяет он. Проходит месяц - опять нет!.. Захожу к нему. Не моргнув глазом он сочиняет очередную ложь: «Извини, не получилось, поверь, я очень хотел, но прислали пьесу современного автора из Москвы – говорят, у него связи большие в верхах… Сейчас я должен ставить ее, следующим будет Ибсен…».

Проходит еще месяц, и он приступает к новой постановке, ставит пьесу, не имеющую никакого отношения ни к Москве, ни к Ибсену и где у меня, конечно же, нет роли… И бесконечная вереница подобных гнусных историй…

Нет, мой поклонник был прав, говоря, что если собрать все подлости, которые делались против меня, то получится целый том. Да что говорить...

Они никогда и ни за что не признаются в содеянном.

Вот почему нет у меня никакого желания предъявлять ему претензий. Всю жизнь ему удавалось, как кошке, опускаться на четыре лапы. И сейчас удается, несмотря на то что стал совершенной развалиной. А мне хочется немного поиздеваться над ним, поиграть с его нервами… Достаю из сумки общую тетрадь с моими записями.

- Это своего рода дневник, который мне передали несколько дней назад. Здесь много говорится о вас... Много хорошего, слова благодарности...

- На самом деле? - с недоверием спрашивает он.

- Поверьте, что да. Но есть и боль, недовольство… негодование…

- Представляю, что она там написала… - тут же меняется он.

- Будьте спокойны, никаких оскорбительных выражений тут нет.

- Да, она была благородной, мы, правда, часто с ней спорили, но никогда не переходили за рамки приличия.

- И тем не менее, чем вы объясните ее недовольство?

На лице его появляется горькая улыбка:

- Это меня не удивляет, думаете, только она недовольна?.. Такова моя участь: и больше всего недовольны те, кто больше получил! Неблагодарные! Что касается ее, то скажу вам искренне: я относился к ней как к дочери.

Очень интересное признание: если это действительно так, значит, он делал бесконечные попытки войти в сношения с родной дочерью. Не знаю, уступила ему дочь или нет, но я слишком дорого заплатила за свой отказ.

Открываю «Дневник»:

- Здесь она пишет о какой-то стенографии, которая… якобы исчезла, точнее, уничтожена…

Я сознательно делаю паузу. Лицо у директора вытягивается, а его мелкие, поблекшие глазки вдруг оживают.

- Актриса пишет, что по окончании московских гастролей в Министерстве культуры было обсуждение, на котором известные в стране театроведы и критики высоко оценили ее талант, назвали «Большой актрисой», что якобы вызвало ваше негодование…

Я опять делаю паузу, затем спрашиваю:

- Это правда, было такое обсуждение?..

- Не помню ничего подобного, - со снисходительной улыбкой отвечает «шеф».

- Актриса пишет, что стенограмма этого обсуждения была отправлена в Армению, есть даже люди, которые видели этот документ, однако потом он исчез, возможно был уничтожен…

- Это клевета, мадам, - возмущается «шеф». - Никакого обсуждения и никакой стенограммы не было… Я ничего такого не помню!

- Было, мсье, было! Я позвонила в Москву и попросила, чтобы мне выслали копию… На днях получу… Сделаю и для вас экземпляр... Думаю, вам это будет интересно…

На лице его каменная маска. Это выражение мне тоже хорошо знакомо. Это означает, что запасы его демагогии иссякли. Но вовсе не значит, что он отступил: вы можете приводить и другие доводы, он будет вот так вот сидеть с каменным лицом, пока вы не устанете и не махнете на все рукой… В итоге в выигрыше опять-таки окажется он. Поэтому я задаю свой последний вопрос:

- Если б она вернулась, вы бы приняли ее?

- А вернется?.. Тем более сейчас…

Он смотрит мне прямо в глаза.

- Честно говоря, я бы не хотел, чтоб она вернулась… Опять начнутся прежние истории, опять будут ей завидовать, мучить меня, терроризировать за то, что ей роли даю… Так лучше: пусть остается там, а мы здесь будем спокойно себе работать… Она сама это хорошо понимает, перед уходом бросила мне в лицо: «Я для вас слишком… слишком большая актриса! Я ухожу, избавляю вас от себя!» И ушла… Возможно, она была права… Кстати, - меняет «шеф» тему, - сегодня один из ее спектаклей, конечно с другой исполнительницей; если у вас есть время, можете посмотреть, я вас приглашаю.

Время у меня есть, и я с удовольствием принимаю приглашение. Не могу не принять, потому что это был мой последний спектакль на этой сцене, пятнадцать лет тому назад, после чего…

…Я смотрю с двойственным чувством. На этот спектакль в свое время нужно было заранее заказывать билеты, иногда за несколько месяцев вперед... Ничего не изменилось: та же сцена, та же декорация, та же музыка, те же костюмы… Только актеры другие… И у меня такое впечатление, будто я смотрю чудовищно провинциальный спектакль… Но я не обязана его смотреть, поэтому перед окончанием первого акта, в темноте, выхожу из зрительного зала, так чтобы никто не заметил моих слез…

 

***

Утром меня разбудил звонок еврокомиссара: «Свершилось!». «Что?» - «Сюрприз, о котором я вам говорил несколько дней назад». - «И что это за сюрприз?» - «Вы что, не читаете газет?» - «Я не знаю армянского». - «Тогда попросите вашу переводчицу…».

У меня нет желания звонить переводчице, тем более что «сюрприз» еврокомиссара меня не интересует и тем более что восемь часов утра, и мне очень хочется вернуться в постель. Однако не удается восстановить прерванный сон. С улицы доносится странный шум, улавливаю отдельные фразы: «Победа!», «Долой тиранию!», «Мы победили!», «Будем бороться до конца!» и так далее.

Видно, сегодня мне не суждено дольше обычного поваляться в постели, поэтому, смирившись с этой мыслью, подхожу к окну.

На тротуаре напротив - плотная толпа: человек пятьдесят. В руках у них флаг Армении, какие-то транспаранты, а взгляды обращены наверх, в сторону окон нашей квартиры. Там стоит мой муж в своей полосатой пижаме, что создает впечатление, будто он только что вышел из тюрьмы или все еще пребывает в ней… За спиной его появляется Стерва наспех натягивая мой халат и извиваясь, как дождевой червь, она протискивается между моим мужем и оконной рамой и поднимает руку, сжимая кулак а ля «Рот фронт». Муж мой более сдержан: приветствует толпу легким движением руки, как дедушка Ленин.

Вооружаюсь биноклем и вижу их заспанные лица. Видимо, они, как и я, только что встали с постели. Тем не менее звоню переводчице:

- Президент республики подписал указ об амнистии, который вошел в силу вчера в полночь… Все политзаключенные освобождены.

Очень хочется выйти на улицу и посмотреть на этих так называемых «узников совести», а то и поговорить с ними, ведь я, фактически, для того сюда и приехала, но принципиально не выхожу: во-первых, потому что придется поздравлять их, а я не хочу этого делать, так как, судя по прочитанным мною сотням страниц, они должны были сейчас находиться в тюрьмах и оставаться там как можно дольше, на благо своему многострадальному народу…

Рассматриваю их в бинокль: ни одного симпатичного лица, один другого противнее, классические образы мерзавцев… Мог ли себе представить Творец, что из замешанной им глины получатся такие монстры, и сейчас, когда он смотрит сверху на этот дьявольский шабаш, наверное приходит в ужас…

Если бы это глумление над правосудием произошло в какой-нибудь другой стране, то самое большее я бы подумала об очередном нарушении адекватности  между преступлением и наказанием, но сейчас, вместе со своим государством, своим народом, я чувствую себя униженной, обесчещенной и морально раздавленной… Какое будущее может быть у страны,  где подонки, разграбившие и осквернившие свой собственный дом, вместо того чтобы сидеть за решеткой, провозглашаются, фактически, национальными героями?! И если б это был один человек, кое-как еще можно было б смириться: где, мол, не бывает, произошло недоразумение, достойное сожаления, и так далее… Но сейчас, в эту самую минуту, там внизу беснуется целая банда «национальных героев».

Но, как говорят, нет худа без добра. Эта амнистия окончательно освобождает меня от всякого рода обязательств. Остается только отвезти собранный материал в Европу, хотя полагаю, что он там уже никому не нужен, в лучшем случае отдадут в бухгалтерию, как доказательство о проделанной работе.

На меня вдруг снисходит удивительное спокойствие. Мне даже кажется, что я уже я и могу провести, как таковая, последние дни своего визита в своем родном городе. Тут же пытаюсь через переводчицу устроить встречу со своей мамой, можно хоть сейчас… Мать рада меня принять, но только вечером, к тому же я вынуждена буду пойти сегодня одна, так как у переводчицы крайне важные дела.

Я не очень расстроена. Тем лучше: мать немного говорит на немецком, я – «немного» на армянском, словом, найдем общий язык.
Вечером, опять нагрузившись в соседнем магазине, поднимаюсь к матери. Несколько раз звоню, но дверь не открывают. Начинаю беспокоиться. Я знаю, какая она обязательная. Наконец слышу шаги. Открывается дверь - мать, виновато извиняясь, поспешно возвращается в соседнюю комнату и продолжает прерванный телефонный разговор: «Я не понимаю, они не сказали конкретно, что там произошло: больна она или это авария?.. А подруга твоя не сказала, что именно? Скажи, пусть позвонит мне… Ну и что, что не знакомы?.. Хорошо, дай мне ее номер, я сама позвоню...».

Прежде чем позвонить, мать заходит ко мне и еще раз извиняется. Я не могу понять, что происходит… Что-то нехорошее, но что и с кем?.. Опять слышится голос матери:

- Добрый вечер, тикин Арпинэ… Да, это я… Ваш номер мне передал мой сосед, сказал, что вы видели передачу… Да, да, язык даже не поворачивается… Я  вас не совсем понимаю: то говорите, что плохая новость, а потом - что не очень… Через полчаса повтор? Благодарю вас, пойду включу телевизор...

Чересчур озабоченная, мать возвращается в гостиную, садится передо мной и сама себе говорит: «Что это они все, решили меня убить, что ли?..». Затем встает и включает телевизор: стареющая травести в коротеньких штанишках детским голосом рассказывает сказку. Мать снижает звук и возвращается на свое место.

- Извините, - обращаюсь к ней, - могу я узнать, что произошло? Вижу, вы очень обеспокоены.

- Думаешь, знаю, чтобы сказать тебе, доченька.

Я вздрагиваю. Нет, видимо, она меня так назвала автоматически…

- Вероятно, вы узнали что-то плохое о близком человеке?

- Говорят, о моей дочери сегодня передали… плохую новость…

Я опять вздрагиваю:

- Плохую?! Что значит ­ плохую?..

- Я всем задаю этот вопрос, но никто мне толком не объясняет, что это значит...

- Когда следующий выпуск новостей?

- Вот-вот начнется…

Учитывая, что я сижу здесь живая и совершенно невредимая, единственно «плохое», что могло случиться с дочерью моей матери, это правда о моей авантюре… Но тогда мне обязательно позвонили бы из Лозанны… И не только… Я представляю, какой бы начался переполох, телефон моей матери не переставал бы звонить, и сейчас я бы была не здесь, а в очень серьезном казенном учреждении…

Я подхожу к матери и  нежно обнимаю ее:

- Успокойтесь, с вашей дочкой ничего плохого не случилось.

- Откуда ты знаешь, хочешь меня успокоить?

- Знаю, раз говорю.

- Знаешь или предполагаешь?

- Не предполагаю. Я в этом уверена.

Мать печально смотрит на меня, потом берет за руку:

- Спасибо, ты очень добрая, дай Бог, чтоб было так…

Новости уже начались. Двадцатилетняя девица, монотонно тараторя,  на одном дыхании сообщает политические, экономические и культурные новости. Переходят к зарубежному блоку: Нью-Йорк, Анкара, Брюссель, Москва... А вот и Цюрих... Во весь экран видим собкора НТА, который поднеся, как эскимо, ко рту микрофон, начинает свой репортаж:

- Мы стоим перед городским моргом Цюриха. Сейчас мы встретимся с директором этого учреждения доктором Андреасом Кюнцем. Поскольку все наши попытки найти исчезнувшую Актрису не дали никаких результатов, мы  вынужденно обратились к нему…(Собкор печально поворачивает голову). Находящиеся у нас под рукой фотографии мы своевременно передали доктору, чтобы в случае, если - не дай Бог! - кто-то похожий появится вдруг (Какой эвфемизм! «Появится»! Мне хочется рассмеяться, но я этого не делаю, так как мать, зажав рот рукой, в ужасе смотрит на экран), сразу же нас поставили в известность. Сегодня утром нам сообщили, что в морг доставлена женщина почти того же возраста и с теми же внешними данными, однако травмы лица настолько серьезны, что не позволяют утверждать, что это именно она… Пока мы воздерживаемся от каких-либо...

Но я уже не слушаю… Мать держится за сердце, голова упала на  грудь...  Какая удача, что я пришла к ней именно сегодня! Стремглав мчусь на кухню, открываю висящий на стене металлический шкафчик с медикаментами, беру нашатырь, находящийся в правом  углу (как хорошо, что в этом доме все остается на прежних местах!), и в мгновенье ока возвращаюсь к матери. Точно вовремя!

Она приходит в себя и, удивленно уставившись на меня, говорит по-армянски:

- Сам Бог мне ее послал...

Мне бы хотелось сейчас ей сказать: это я, твоя дочь, - но боюсь, что, едва придя в себя от чрезмерной боли и потрясения, она не выдержит чрезмерной радости. А значит, надо ее подготовить к этому, постепенно, шаг за шагом…

- Не волнуйтесь, повторяю, дочь ваша жива, ничего ей не угрожает, и сейчас она - в самом безопасном на свете месте…

- Почему тогда передают такое?.. Разве так можно?..

Говорит и плачет… И у меня начинают катиться слезы, от радости, что я рядом с матерью, что могу успокоить ее: открыть свою тайну и успокоить…

- Говорю тебе, дочка твоя в самом надежном месте на свете, цела- невредима и счастлива… Не веришь? Смотри, вот она, перед тобой…
Слова эти я говорю по-армянски, потом беру ее руку и подношу к своим губам:

- Это я, посмотри на меня хорошенько, это я - твоя дочь… Ты права: сам Бог меня послал к тебе… Не веришь? Посмотри внимательно! И голос не узнаешь? Даже не спрашиваешь, как я так сразу нашла лекарство, откуда я знала, где оно лежит? Хочешь, скажу, где я пряталась в детстве, когда обижалась? И что я больше всего любила? А ты все повторяла: не ешь столько - это вредно для зубов!.. А рассказать, как я, играя во дворе, повредила себе ногу? Сказать, что ты читала мне, сидя у моей постели, когда я целую неделю болела? Ну что мне еще рассказать, чтобы ты поверила? Помнишь, как ты нашла перед нашей дверью десять тысяч рублей и три дня прятала на шкафу, пока не узнала, чьи они, а потом полностью отдала, и все после этого говорили, что ты или сумасшедшая, или миллионерша? Хочешь, сядем вот так рядом, и я всю ночь буду тебе рассказывать о нашей жизни в этом доме, день за днем, чтобы ты поверила, что я твоя дочь?

Я смотрю на ее успокоенное лицо и вижу, что она уже верит, но не прерывает меня, чтоб не нарушить чуда открытия, а я продолжаю говорить, говорить, говорить… потому что вижу, как мой голос стирает следы ее страшного потрясения. Наконец, мягко улыбнувшись, она гладит меня по волосам и говорит:

- Как ты помолодела! Как изменилась! Я тебя не узнала…

- Теперь веришь, что это я?

- Как не поверить? Конечно же, ты…

В этот момент заздается звонок. Спокойно вытерев последнюю слезу, мать идет к телефону.

- А, это ты?.. - Она прикрывает трубку ладонью и шепотом говорит: «Это твой брат», а я делаю знак, чтоб ничего ему не говорила о моем присутствии. - Будь спокоен, мой мальчик, конечно, не верю… Не беспокойся, я совсем не взволнована... Но я этого так не оставлю... Я опубликую в прессе открытое письмо против этой передачи…

Мать опять в своей стихии, а это значит, что все хорошо. Более того, сейчас уже она успокаивает брата. Затем кладет трубку и обращается ко мне:

- Значит, так - все хорошо: ты здесь, ты жива и здорова… Но что это за игры такие, как все это понять? Ты приехала сюда под чужим именем?.. Но разве это не опасно?

- Я все тебе расскажу… Эту ночь я проведу у тебя... Это очень длинная история, но не опасная, будь спокойна...

- Как же ты изменилась, похорошела, помолодела!..

- И об этом расскажу, потерпи немного. А теперь вот что... Я очень проголодалась, я накупила там всяких продуктов, давай что-нибудь приготовим и устроим с тобой пир, ведь сегодня у нас праздник, не так ли?

- У меня уже все готово, ведь я ждала гостей! Ну давай, помоги мне быстрее накрыть на стол.

…Было уже далеко за полночь, а мы продолжали беседовать. Я все ей рассказала, в малейших подробностях... В конце она мне сказала: «Никому не говори об этом».

Утром звонит мой муж. Он ищет меня, конечно, не как свою жену.

- Вы в курсе, какую вчера страшную весть передали?

- В курсе, к счастью, в этот момент я была здесь.

- Действительно к счастью… Надеюсь, эта женщина не очень тяжело восприняла...

- Тяжело, очень тяжело, и если б меня в этот момент не было рядом… А как восприняли вы?

- С глубоким возмущением. Фактически, ничего еще не ясно, а они уже подняли тревогу на всю республику.

- А как вы это перенесли?.. У вас не заболело сердце?

- Что за вопрос? Конечно заболело…

- Надеюсь, был кто-то рядом, чтобы утешить вас… в эту трудную минуту.

Муж смеется:

- Дорогая Доминик, я поздравляю вас: вы настолько слились с вашим персонажем, что даже готовы выступить в роли его полноправного представителя.

- Вы это точно заметили…

Еле сдерживаюсь, чтоб не сказать, что готова даже взять на себя некоторые ее обязательства…

- Ладно, шутки в сторону, - резко меняет он тему разговора. – Завтра вечером вы свободны?

- Пока никаких планов...

- Значит, ни с кем не договаривайтесь. Очень хотел бы увидеться с вами… здесь… у меня дома…

Эти слова он произносит с трудом.

- Это вполне соответствует моему желанию: и мне бы хотелось перед отъездом еще раз повидаться с вами… Только, пожалуйста, без третьего лица, чтоб можно было свободно поговорить…

- Так оно и будет, - тут же отвечает он и сразу же добавляет, вероятно чтобы я ничего другого не заподозрила: - Мы, фактически, так и не поговорили о моей жене, между тем, если не ошибаюсь, вы сейчас в основном заняты ею.

Мать смотрит на меня испытывающим взглядом.

- Это был твой муж? – спрашивает она.

- Да.

- Что ему нужно?

- Хочет встретиться, поговорить… - как бы оправдываясь, объясняю я.

- Пойдешь?

- Мама, это в конце концов мой муж.

- Знаю, что твой муж, но ты пойдешь к нему не как законная жена… У него точно что-то на уме, фактически, он собирается тебе изменить.

- Он уже достаточно изменял мне с другими, пусть хоть раз изменит мне со мной… если, конечно, осмелится, - смеюсь я.

- Знаешь, на твоем месте я бы не пошла, - говорит она и многозначительно смотрит на меня. А я сейчас похожа на девственницу, которая просит у матери разрешения на первое свидание.

 

***

На столе литровая бутылка отличной водки, черная и красная икра, копченая осетрина, семга, маринованные грибы и множество других «заморских» деликатесов, черный шведский хлеб с разными специями тоже из-за кордона…

Мы молча поднимаем первый бокал. Я немного взволнована. Вспомнила нашу молодость: вот так вот, за бутылкой водки, в этой же самой комнате, мы часто засиживались допоздна… Правда, на столе все было попроще, но мы не замечали этого, мы были тогда молоды, мы были тогда счастливы...

Сейчас мы сидим за столом вдвоем. Между тем в те годы даже стульев на всех не хватало, размещались как могли… Главное, быть вместе, присутствовать на этих традиционных «агапах», слушать талантливых и самобытных людей…

Я смотрю на пустые стулья и чувствую неимоверную боль: некоторых давно уже нет, некоторые далеко, а некоторые не имеют никакого желания видеться с моим мужем… Смогу ли я заполнить эту ужасающую пустоту - и возможно ли?.. Прошлое исчезает на глазах, и потерю эту ничем не восполнишь, даже если тебе будет дана еще одна жизнь… Единственное утешение, временное конечно, водка, которая сейчас вольется в меня как эта вселенская грусть…

- Мы оба желали этой встречи, не так ли? – спрашивает он.

- Вероятно, да. Только причина моего желания вам хорошо известна, а вы, неужели вы желаете того же?

- И да, и нет. Мы непременно поговорим о вашей героине…. Но постольку, поскольку это касается непосредственно меня.

- Мне это даже интереснее. 

- Я имею в виду не столько наши с ней личные отношения, сколько мою политическую деятельность...

- Вы решили меня сегодня удивить?

- Отнюдь. На первый взгляд, да, она не имеет никакого отношения к моей политической деятельности…

Он наполняет рюмки, сразу же опорожняет свою, затем снова наливает, закусывает и опять пьет...

- Действительно, какое отношение может иметь человек, даже родной, который в момент принятия решения находится за тысячи километров отсюда и даже понятия не имеет, что со мной тут происходит… И тем не менее - имеет...

- Возможно, косвенное?

- Нет, самое прямое.

Он наливает себе третью и, до того как выпить, замечает, что моя еще полная. Я чувствую, что у него потребность исповедаться, выговорить то, что накопилось, что душит его, и сейчас он уже не в состоянии сдерживать себя, а водка вскоре раскрепостит его полностью… Все это очень меня интригует, и я спешу войти в игру, опорожняя свою рюмку. В конце концов, это не в первый раз.

- Наши отношения были очень сложными. Со стороны они казались идеальными, между тем это была продолжительная борьба двух личностей...

Семейные проблемы?

Нет, намного сложнее…

- Вы изменяли ей?

- Нет, это, фактически, исключалось.

- Почему?

- В ней было столько женщин, что невозможно было всех...

- То есть это была женщина, которую искал Дон Жуан.

- Прекрасно сказано: если бы Дон Жуан с ней встретился, легенде пришел бы конец, а сам он превратился бы в образцового мужа.

- Но было бы это счастьем для Дон Жуана?

- Возможно, что и да, но литература лишилась бы замечательного героя.

- А вы были счастливы, я имею в виду вас обоих?

- В первое время, да, мы были счастливы, но, как известно, совместная жизнь рождает проблемы… Я не имею в виду мелкие, бытовые, а то, что… Словом, для двух ярких личностей семья - это тяжелое испытание.

- Вы, я  думаю, должны были дополнять друг друга…

- Должны были, но увы, получилось так, что один стал подавлять другого.

- Не могу поверить, ведь вы работали в разных сферах. 

Дело не в сфере, а в характере человека. Вначале ее как будто смущало, что друзья приходят в основном послушать меня, и в качестве реванша она стала собирать вокруг себя своих поклонников.

-Я завидую вам обоим, вы жили такой интересной жизнью.

- Ничего  завидного… Во время этих вечеров я порой чувствовал себя таким униженным, будто был лишним в своем собственном доме.

-  Действительно трудно соперничать со славой Актрисы, даже такому известному философу, как вы.

- Я прекрасно понимал ситуацию: она привыкла к аплодисментам, любила быть в центре внимания, но я не хотел, чтобы сцена вошла в наш дом… Бывало, что после спектакля она неожиданно вдруг появлялась в окружении своих поклонников… Была во всем этом какая-то суета, и эта экзальтация нервировала меня, понимаете, это было слишком поверхностно… Порой казалось, что они делают это специально, чтоб обратить на себя внимание…

- То, о чем вы рассказываете, для театрального мира явление нормальное, но такому интеллигенту, как вы, вполне могло показаться преувеличенным... Вероятно, вы этого не знали до женитьбы.

- Все это мне было знакомо, просто я не привык быть на вторых ролях. Вне дома я продолжал оставаться для интеллигенции лидером, а дома был всего лишь мужем звезды.

- Вы думаете, ваша жена делала это нарочно?

- Нет, она не могла себе этого позволить, напротив, она всегда восхищалась мной, и несмотря на это, получалось так... Независимо от нас...

- А в этот период вы продолжали ее любить?

- Трудный вопрос.

- Будьте откровенны, эта беседа не войдет в мою книгу.

- Можете внести, мне уже все равно…

Он опять наливает себе - уже четвертую.

- Хотите, чтоб я был откровенен? Да, бывали моменты, когда я ее больше не любил… Я бы не сказал, что это была ненависть, скорее - отчуждение, как будто она стала мне чужой…

- И вы, вместо того чтобы быть союзниками и дополнять друг друга, помимо вашей воли стали противниками? Я правильно вас поняла, это действительно было так?

- Да, почти так…

- А она чувствовала это отчуждение?

- Как могла не чувствовать? Она была очень чувствительным человеком.

- Была?.. Уже?..

- Да нет же, не это я хотел сказать, я имел в виду прошедшие времена. Да, она чувствовала, более того, пыталась исправить положение, объясняя мне ложность моего впечатления. И знаете, это ее великодушие еще больше угнетало меня, потому что этим она еще больше подчеркивала свое превосходство, между тем, если б это был простой женский каприз, проявление тщеславия, желание всегда и во всем быть первой, я бы отнесся к этому снисходительно…  Странно, не правда ли?

- Неужели нельзя было подавить в себе это чувство?

- Я был не в силах, я понимал, в глубине души принимал, что неправ, но ничего не мог с собой поделать… Между нами начало ослабевать чувство близости, а это для нее было вдвойне тяжело… Потому что жизнь ее в искусстве была нелегкой, ей нужна была моральная поддержка, человек, которому бы она доверяла и могла с ним делиться…

- А почему ее жизнь в искусстве была нелегкой?

- Талантливому человеку всегда трудно в коллективе, среди посредственности, у которой нет серьезных творческих проблем, нет принципов, амбиций, которая умеет ко всему приспосабливаться и живет в искусстве спокойной и бесцветной жизнью. А талантливый человек - настоящее бедствие для окружения. Еще полбеды, если это писатель или художник: его творчество полностью зависит от него самого. Но в коллективе все иначе… И если учесть, что талантливый человек совершенно лишен дипломатии, то можно себе представить его адскую жизнь в этой «стране лилипутов»…

- Неужели жизненный опыт не заставил ее извлечь кое-какие уроки?

- С годами она, конечно, приобрела определенную гибкость, но суть ее от этого не изменилась, а посредственность не прекратила свои интриги.

- Что ей, по-вашему, мешало установить так называемые добрососедские отношения с коллегами и спокойно заниматься своим делом?

- Ее максимализм.  Это ей помогало в искусстве и мешало в жизни. Ее стремление к совершенству надоело всем. Я уже сказал, что в мире искусства в основном превалирует посредственность, которая довольствуется малым, а она постоянно требовала большего… И требовала того же от тех, кто не был способен на большее, не мог превзойти себя… А поскольку посредственность составляет подавляющее большинство, то начинает войну с талантом и побеждает...

- А она только к другим была такой требовательной?

- Конечно же, и к себе, однако ситуация от этого не менялась, напротив, ее стремление к совершенству вызывало еще большую зависть.

- Выходит, что талант должен жить тихо и смирно, чтобы не вызывать негодования бездарей?

- Правда, вы немного впали в крайность, но, фактически, это так.

- А какое может быть будущее у искусства, которое создают бездари?

- У этого искусства не может быть будущего.

- И настоящего…

- Совершенно верно...

Он протягивает руку за бутылкой, чтобы налить себе пятую, но я выразительно смотрю на него, как смотрела в годы нашей молодости, когда ему отказывало чувство меры, а мой молчаливый взгляд действовал на него магически.

- И поскольку посредственности удалось сделать так, чтобы она уехала отсюда, исчезла, вы решили, что самый момент нанести ей еще один удар? Как говорят французы - couр de grâce  . Я правильно поняла?

- Нет, не нужно сгущать краски… Тем более что моя политическая деятельность была не ударом, а всего лишь, как я уже сказал, реваншем. Это была попытка восстановить свой авторитет в собственный глазах. И потом дело не только в ней. Много всяких обстоятельств совпало, самое основное из которых – политические перемены.

- Ее, кажется, здесь уже не было.

- Да, ее уже здесь не было, но мне не нужно было с ней советоваться, потому что я давно ждал этих перемен, в каком­то смысле я их сам подготовил, и было бы непонятно, почему я остаюсь в стороне.

- Вы сами предложили свои услуги или вас пригласили?

- Все произошло как бы само собой, естественно. Многие из моих единомышленников и студентов уже занимали важные должности, мы часто встречались, они даже приходили ко мне советоваться по некоторым вопросам… Я уже был в процессе, понимаете, фактически день и ночь я работал для нового правительства, поэтому было совершенно логично,  что меня избрали депутатом. Вы, вероятно, обо всем этом читали в присланных нами материалах.

- С материалами я знакома и здесь много чего узнала, но хотела бы услышать от вас то, чего вы сознательно не представили в документах, о чем избегаете говорить…

- Не требуйте от меня невозможного. Вероятно, у каждого из нас есть нечто, о чем он признается лишь перед Божьим Судом.

- Сегодня Божий Суд! - говорю я и поднимаю свою рюмку.

Водка уже пьется с удивительной легкостью. Значит, я начинаю пьнеть. Тем лучше. Поэтому перехожу в атаку:

- Когда вы позвонили мне утром, я почувствовала, что вы меня  не просто так приглашаете, что хотите мне сообщить нечто важное… Если быть точнее, хотите исповедаться… Я права?

- Возможно, правы…

- Я не могу отпустить вам грехи, но наверное смогу сделать больше…

Он молчит. Я понимаю, что из него нужно вытягивать каждое слово.

- Я задам вам самый простой вопрос: каковы ваши планы на будущее как политического деятеля?

- Не знаю.

- Но ваши друзья воодушевлены, говорят о продолжении борьбы.

- Это их дело.

- Но и ваше.

- Возможно, но не совсем уверен...

- Можно сказать, что, несмотря на воодушевление ваших друзей, лично вы разочарованы?

- Разочарование началось гораздо раньше: почти с первых же дней, и со временем углубилось.

- Значит, нужно было отказаться от своей деятельности, порвать все связи с друзьями.

- Это было не просто.

- Почему? Что вас сдерживало: деньги, слава, стремление к власти?..

- Взгляните на мою квартиру: неужели я похож на человека, любящего деньги?  Что касается славы, то я в ней не нуждался. А властолюбие никогда не было мне присуще.

- Что же вас тогда удерживало?

- Честолюбие. Политика - как азартная игра, трудно остановиться, особенно когда знаешь, что уже проиграл...

- И может поэтому вы не хотели, чтобы жена ваша вернулась, а когда вернулась, - кстати, приехала она по собственной инициативе, - вы сделали все, чтобы, как можно скорее, она уехала обратно в Европу. Кажется, так было дело?

Он вздрагивает и тут же трезвеет.

- О чем вы говорите? Кто вам такое сказал?

- Она.

- Кто, она?

- Ваша жена.

- Где, когда, что за бред?

- Это не бред, я читала ее дневник.

- Какой дневник, где вы его взяли?

 - Ее мать мне дала. Целая тетрадь, полная записей… Кстати, она писала его, когда приехала сюда на месяц и не пожелала вас видеть.

Такого поворота он не ожидал.

- Это правда? Вы обещали быть искренним.

- Правда, - понурив голову, признается он.

- Но почему? Это нелогично... Вы больше ее не любили?

 - Я не хотел, чтобы она видела мое поражение. А насчет любви... Я ее всегда любил.

- И сейчас?

- Сейчас еще больше люблю.

- Действительно?

Он удивленно смотрит на меня:

- Почему вы задаете этот вопрос?

- Потому что мне кажется, что вы неискренни.

- Не верите?

- Да, и скажу, почему. Полиция Цюриха выяснила, что ваша жена перед самым вылетом звонила вам. Вы не можете этого отрицать, потому что ваш номер зарегистрирован. Разговор длился всего лишь минуту. Неизвестно, о чем вы говорили, однако после этого звонка она не явилась на посадку и исчезла… Мне очень бы хотелось узнать, о чем вы говорили в течение этой минуты. Надеюсь, помните.

Он молчит.

- Можете не говорить, но нетрудно предположить, что она услышала от вас слова, заставившие ее отказаться от полета, и более того…

- Извините, но это начинает напоминать допрос.

- Возможно, но допрос собственной совести, и поскольку вы сделали сравнение, то добавлю, - без адвоката… Его присутствие было бы излишним, поскольку вы не нуждаетесь в защите от самого себя…

Телефонный звонок прерывает меня. Я смотрю на мужа. Он не двигается с места. После шестого, не то седьмого звонка, наконец подходит.

- Алло… Какой документ? Да, но ситуация изменилась, и мы решили пока подождать... Я категорически против подписывать этот документ... И потом, что за спешка, звоните в такой поздний час… Подобное письмо нужно спокойно и детально обсудить… Ну и что, что завтра уезжает, неужели обязательно отправлять его с еврокомиссаром? Существует почта, интернет... Я даже текст как следует не читал... Слушайте меня внимательно, прошу без меня ничего не предпринимать, ждите, я сейчас подъеду...

Кладет трубку и в замешательстве смотрит на меня.

- Что случилось? - спрашиваю.

- Друзья мои решили отправить жалобу в Страсбург.

- Чем же они недовольны, ведь объявлена амнистия?

Муж с горечью улыбается:

- Именно амнистией они и недовольны.

- Не понимаю, они на свободе, что им еще нужно?

- Они считают, что эта амнистия – политический фарс, поскольку большая часть политзаключенных продолжает оставаться в тюрьмах.

- И вы так считаете, в Армении на самом деле много заключенных?

- Дело не в количестве… Тем более, что все спорно… А в том, что после амнистии мы должны стараться все наши вопросы решать внутри страны. Власти показали, что могут пойти на уступки, это значит, что мы должны набраться терпения и выработать новую стратегию... Я уверен, что так мы сумеем не только освободить остальных или хотя бы облегчить их участь, но и добиться более серьезных успехов. Вот почему я категорически против, чтобы мы впредь посылали в Европу какие бы ни было жалобы.

- А все ли так думают, как  вы?

- Пока только я один.

- Что же вы собираетесь делать?

- Хочу поехать к ним и убедить, чтобы отказались от этой идеи.

Говорит и смотрит на меня.  Я понимаю, что означает этот взгляд.

- Я подожду вас, наш разговор остался незавершенным, поверьте, что он для вас важнее, чем…

- Это может долго продлиться…

- Буду ждать… Идите! – говорю я, как приказываю.

Он покорно кивает и выходит.

Через зазор в занавеске вижу, как черный «Хаммер» проглотил моего мужа и умчал в черную ночь, а я начинаю убирать со стола, как в те годы, когда уходили гости. Тщательно мою посуду, расставляю все по местам и возвращаюсь в комнату.

Одиннадцать часов. В это время я только возвращалась из театра после спектакля, полная энергии, и третья половина дня продолжалась дома: с гостями, за чтением или просто перед телевизором…

Включаю и, вместо того чтобы смотреть на экран, смотрю на бездарную картину, висящую напротив. Я снимаю ее со стены и уношу в соседнюю комнату. Просовываю за шкаф и с радостью обнаруживаю там свой, покрытый толстым слоем  пыли портрет. Достаю, тщательно протираю и водружаю на его прежнее место. Комната сразу преображается, будто наполняется ярким светом.

Однако, вернувшись домой, я прежде всего принимала душ, переодевалась…

Я снимаю с себя вечернее платье, туфли на высоких каблуках, распускаю волосы и иду к гардеробу… Здесь в мое отсутствие произошли перемены: висящие на вешалках платья разделены на две половины. Справа, как видно, экспроприированные Стервой наряды, большую часть которых я покупала сама, в разные годы, в разных городах мира...  Долго не думая, беру огромный целлофановый пакет, сбрасываю все туда и ставлю у двери. Эти оскверненные платья больше не мои...

Левая половина гардероба, как видно, осталась нетронутой. Здесь висит мое самое любимое вечернее платье: шикарное белое платье - и чересчур sexy… Стерва даже в мечтах не могла надеть его, потому что его носят на голое тело, без бюстгальтера. Я надела его всего лишь раз, в день своего рождения, двадцать лет назад… 

Стоя перед зеркалом, раздеваюсь, на мне уже ничего нет… Смотрю на себя и поражаюсь… Почти как тогда… Доктор Тесье поработал на славу… Да, я могу, я имею право надеть сейчас это платье, потому что оно предназначено именно для такого тела и для такого торжественного дня…

Однако не спешу... Во-первых, меняю постельное белье. К счастью, все  лежит на своих местах… Нет, точно решено: сегодня я буду спать в своей постели!

Принимаю душ. А теперь можно и переодеться... Прекрасно! Это платье совершенно не устарело, как будто только что куплено из boutique-а… Вот что значит hautе couture, высокий класс! Я переодеваюсь и становлюсь совершенно другой женщиной… Смотрю на себя и сожалею, что нет рядом профессионального фотографа, - какие бы получились замечательные снимки! 

В квартире наверху часы бьют двенадцать... Я проникаюсь благодарностью к соседу за то, что он сумел сохранить эти старинные настенные часы... Бой их утверждает меня в моих правах: напоминает, что настоящей хозяйкой являюсь тут я…

Стоит по этому поводу выпить! Приношу бутылку, ставлю на стол и слышу, как перед домом останавливается «Хаммер». Муж мой вернулся! Достаю два хрустальных бокала, откупориваю бутылку шампанского, наливаю и, торжественно стоя у стола, жду...

Чуть позже открывается входная дверь, он входит и, увидев меня, пораженный, останавливается. Потом замечает мой портрет на стене. Я протягиваю ему бокал. Мы чокаемся, пьем, и я завораживающе смотрю на него… Он молча подходит и обнимает меня, как годы назад, когда я впервые надела это платье... Надеюсь, он почувствует, что и на этот раз я надела его прямо на голое тело…

 

***

Время действительно повернуло вспять, на целых пятнадцать лет. Будто ничего не изменилось. Как и прежде, лежу в постели и жду, когда муж закончит свой туалет, примет душ и побреется… Потом настанет мой черед идти в ванную, но я должна делать все наспех, потому что мне еще нужно успеть приготовить завтрак, а за это время он спустится на первый этаж за почтой и, сидя на диване, будет просматривать газеты и время от времени громко читать мне наиболее интересные новости. 

Но сегодня газеты заменил телевизор и интернет… Он сидит перед компьютером и читает свою электронную почту, потом включает телевизор и смотрит новости по CNN…

Холодильник тот же, что и пятнадцать лет назад, содержимое - также, хотя сегодня в ереванских магазинах можно найти что угодно. И на кухне все осталось как прежде и до такой степени, что так и тянет спросить по-армянски: «Яйца будешь всмятку - или сделать яичницу?»

Его дурные привычки тоже не изменились, с той лишь разницей, что раньше во время еды он читал газеты, а теперь уставился на экран телевизора. В подобных случаях я подходила и забирала у него из рук газету… А что мне делать сейчас, подойти и выключить телевизор?

После душа я надела свой темно-красный шелковый халат. Во-первых, потому что всегда это делала по утрам, а во-вторых, уверена, что Стерва не трогала его, так как в ванной вчера висел мой зеленый халат, который сейчас почивает в целлофановом пакете вместе с другой оскверненной ею одеждой.

Я сижу на своем обычном месте: лицом к занавешенному окну, спиной к коридору. Как и муж, я уставилась на экран «Philips»-а. Единственное, что изменилось в этом доме. Я смотрю то на экран, то на свой великолепный портрет на стене. Это облик актрисы, которая появилась в магическом свете рампы и так же загадочно исчезла, оставив о себе воспоминание как об исключительной женщине. Она пришла и безвозвратно ушла от нас. И пусть сохранится такой в памяти у людей… Даже я могу смотреть на нее… со стороны... «чужими глазами»…

Раздается звук открывающейся двери, после чего следует дешевая тирада Стервы:

- Ах вот оно что, уже тут кофе вдвоем распиваете!..  Может, еще чем занимались… вместе? 

Она входит как хозяйка и изучающе смотрит по сторонам:

- Ах, ты положил ее в постель своей жены!? Ай-ай-ай-ай-ай-ай! А говорил, что никто кроме нее не имеет права в ней спать? Увидел шлюху - и голову потерял?!.

Спокойным голосом обращаюсь к мужу:

- Вам не кажется, что этой невоспитанной особе делать здесь нечего?

Муж молча кивает.

Ее появления я ждала, поэтому беру целлофановый пакет, полный одежды, открываю входную дверь и швыряю его на лестницу. Затем, бросив на нее испепеляющий взгляд, резким движением руки показываю на дверь. 

Она не верит своим глазам. Растерянно смотрит то на него, то на меня... Затем вдруг замечает на стене мой портрет - и резко меняется в лице. Ей становится ясно, что она тут совершенно лишняя. Едва справляясь с собой, еле выдавливает:

- Ах так?!.

Однако я уверена, что это не все, что она еще скажет свое слово, поскольку шваль не была бы таковой, если б не оставляла за собой права на последнее слово.

- Я это так не оставлю, ты знаешь мои возможности, я тебя опозорю на весь мир, завтра же в газетах будет объявлено, что ты приводишь к себе блядей из Европы, что превратил свой дом в бордель… А с этой блядью я знаю, как справиться…

Я повторяю свой жест, указывающий на дверь, на этот раз с торжествующей улыбкой, отбираю у нее ключи, закрываю за ней дверь на два оборота, возвращаюсь к столу, допиваю свой кофе и между прочим говорю:

- Мне кажется, она сюда больше не вернется, это ее последний визит…

- Мне тоже так кажется, - отвечает он не отрываясь от телевизора.

- Я думаю, этот портрет тоже не снимется со стены.

Наконец он отрывается от экрана:

- А вы действительно влюблены в мою жену…

-  …

 

***

Как мало времени осталось для новой жизни!..
 
Я так и не переселилась в гостиницу. Последние два дня провела у матери. «Порвать билет?» - спрашиваю. «Не делай глупостей… Возвращайся, заканчивай свои дела, потом на спокойную голову решишь, как быть…». - «А потом?» - «Что, потом?» - «Закончить дела и окончательно вернуться сюда, или остаться?» - «Если только ради меня, то не стоит... Я свою жизнь уже прожила, доченька, ты еще молода, думай о себе…». - «И я прожила свою жизнь… и успела уже потерять ее… не осталось даже следа…». - «Не жалуйся, Бог дал тебе возможность начать новую жизнь…».

Новую жизнь в новом обличье, но где и как?.. И сумею ли новую связать со старой, и свяжется ли, не будет ли походить на разбитую и склеенную тарелку, через которую проходит разделительная черта?.. И какая гарантия, что и эта жизнь не исчезнет?..

Но поскольку я начала авантюру, то нужно продолжать… продолжать в том же духе.

Действительно, почему не воспользоваться подаренной доктором возможностью? Я бесконечно жалуюсь, что годы, проведенные за рубежом, - потерянные… Потерянные, несмотря на проделаннную за это время огромную работу. Теперь мне эти годы вернули... Сейчас мне никто не даст больше тридцати пяти… Мне было ровно столько, когда я уезжала отсюда. 

Но жизнь имеет свои пределы. Доктор сделал меня моложе, но продлил ли мне жизнь?.. Сколько времени мне осталось для новой жизни?.. Пятнадцать лет назад я бы сказала: «почти столько же, сколько прожила». Сегодня я не могу этого сказать... Шагреневая кожа безжалостно сжимается...

 

***

Меня никто не провожает. Я ни с кем не простилась, я просто исчезла...

Самолет вылетел вовремя, без опоздания… И если учесть, что в течение всего полета я крепко спала, то можно сказать, не заметила, как долетела.

…Доктор с букетиком ждет меня. Процедура вручения длится недолго и без всяких эмоций. Вместе с цветами он вручает мне небольшой конверт:

- Здесь ваш паспорт и документ, свидетельствующий о том, что пластическая операция проведена в нашей клинике.

- Но он мне не нужен, доктор.

- Будет нужен, когда придется доказывать полиции, что на фотографии в паспорте ваше прежнее лицо…

- И что потом?

- Потом вы получите паспорт с вашим новым лицом.

Я возвращаю ему документы и телефон Доминик.

- Точно вовремя, - говорит он. ­ Через три часа мы летим с ней в Лондон.

Взглядом ищу Доминик.

- Ее здесь нет, она подъедет через полтора часа.

Больше он ничего не говорит, ничего не спрашивает о моей поездке. Просто пожимает мне руку и поворачивается, чтоб уйти.

- Одну минуточку, доктор, - вдруг вспоминаю я и достаю из сумки солидную папку. В ней собраны все материалы, связанные с моей миссией.

Доктор вопросительно смотрит на меня.

- Передайте это Доминик, здесь результаты проделанной работы.

- Это уже никому не нужно. Они на свободе. Мы добились своей цели. Извините, забыл вас предупредить, чтобы зря не утруждали себя.

Он смотрит на меня с улыбкой, просящей снисхождения, затем подходит к урне, стоящей невдалеке, и бросает в нее папку. На этот раз он подходит и обнимает меня, целует… и еще раз прощается…

 

***

Я стою в Цюрихском аэропорту и не понимаю, почему я здесь… Прилетела или только должна лететь?.. Передо мной кафе, из которого два месяца назад я отправилась к доктору… Механически направляюсь к тому же столику. Сажусь и, уставившись в неопределенную точку, чего-то жду...

- Здесь самообслуживание, мадам...

Это молодой человек с соседнего столика…

Беру чашку кофе и возвращаюсь…

Механически открываю свой паспорт… Оттуда на меня смотрит лицо, которое больше не существует… которого больше нет...

Я исчезла… сама в себе…

Выхожу из здания аэропорта и спешу на вокзал…

Цюрих меня встречает пасмурно.

Я не знаю, куда мне ехать, не задумываясь сажусь в первый попавшийся поезд, который тут же трогается с места, будто только и ждал меня, и устремляется в неизвестном мне направлении… 

Париж-Цюрих-Ереван

2009 г.

 

Share    



Оценка

Как Вы оцениваете статью?

Результаты голосования
Copyright 2008. При полном или частичном использовании материалов сайта, активная ссылка на Национальная Идея обязательна.
Адрес редакции: РА, г. Ереван, Айгестан, 9-я ул., д.4
Тел.:: (374 10) 55 41 02, факс: (374 10) 55 40 65
E-mail: [email protected], www.nationalidea.am