Главная страница
Главная страница
Հայերեն | Русский    Карта сайта
RSS News RSS
  От издателя
Ретроспектива Ретроспектива
Хроника месяца и обзор номера Хроника месяца и обзор номера
Мир за месяц Мир за месяц
Жемчужины отечественной мысли Жемчужины отечественной мысли
Политика Политика
Геополитика Геополитика
СНГ СНГ
Государство и право Государство и право
Общество и власть Общество и власть
Экономика Экономика
Полемика Полемика
Наука и образование Наука и образование
Культура и искусство Культура и искусство
История История
Город и провинция Город и провинция
Политические портреты Политические портреты
Воспоминания Воспоминания
Цитаты от классиков Цитаты от классиков
Пресса: интересное за месяц Пресса: интересное за месяц

 Статьи


Геополитика

Геополитика
Июль 2008, N 4

Евразийская реальность, геополитические сценарии США и потенциал ШОС

Александр Князев, доктор исторических наук, профессор киргизско-российского университета, действительный член русского географического общества


Центр тяжести мировой политики в последние десятилетия все больше смещается в Азию: здесь находятся такие субъекты мировой экономики, как Япония, Китай, Индия, Россия, Иран, Южная Корея, страны Юго-Восточной Азии. Однако политический и экономический динамизм не снижает, а зачастую и провоцирует высокий потенциал конфликтности. В Азии нет устоявшейся и надежной системы региональной безопасности, на ближайшую и среднесрочную перспективу ее создание, по всей видимости, маловероятно. До последнего времени ряд военных альянсов азиатских стран с США, не будучи каркасом какой-либо архитектуры безопасности на континенте, являлся хотя бы инструментом сдерживания.
Геополитические сдвиги начала 2000-х гг. – общее снижение геополитической роли США в мире, подъем Китая и Индии, восстановление геополитического статуса России, превращение в мощнейшую региональную державу Ирана, транснациональная консолидация радикальных исламистских движений – бросают вызов американской гегемонии, тем самым снижая значимость как прежних двусторонних оборонных альянсов (например, с Тайванем), так и искусственных, изначально беспомощных альянсов типа ГУАМ или ЧЭС, представляющих собой скорее сиюминутные PR-проекты.
Классическое понятие Рудольфа Челлена о «науке о Государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве» , претерпевает в начале XXIв. изрядную коррекцию. Новейший период всемирной истории характеризуется чрезвычайно мощными сдвигами в сложившемся равновесии и требует принятия целого ряда неотложных глобальных политических решений. Необходимо ясно сформулировать новую мировоззренческую базу, на основании которой можно было бы реализовывать задачи текущей политики, что невозможно сделать, оперируя инструментарием одной лишь прикладной политологии. К задачам геополитики добавляется анализ замкнутой и ограниченной системы глобальной политической организации. Решение этой задачи требует уточнения и дополнения методологического инструментария геополитики, хотя и не вызывает коррекции самого предмета изучения, как и отказа от наработанных базовых методических принципов.
Проблематика центрально-евразийской текущей геополитики как объекта исследования  формулируется пока скорее канонически: она состоит, прежде всего, во взаимном влиянии политики и пространства. Суть этого взаимовлияния продолжает заключаться в том, что, с одной стороны, свойства пространства, в котором предпринимаются те или иные политические акции, не могут не влиять на характер и резонанс политических действ. С другой – политика как результат подчинения единой воле усилий множества людей не может не влиять на само пространство, не преображать его в соответствии с данной волей. Пространство, таким образом, становится политическим не только метафорически, но и реально, пространство становится резонатором политических импульсов. Усложнение же геополитической картины мира с включением в нее все новых и новых субъектов заставляет современную геополитику все более принимать во внимание «человеческий фактор», совершать некий «антропологический поворот», что как раз геополитике Центральной Евразии свойственно в высокой степени…

Центральная Евразия и национальные интересы США

Осознание динамично меняющихся обстоятельств глобального развития является одним из определяющих императивов американской евразийской политики. Главным из сценариев этой политики является попытка установления на традиционном пространстве «Большой игры» тотального контроля со стороны США, к которой присовокупляется намерение европейских союзников США распространить на указанное пространство и свое влияние, подразумевающее достижение целого набора целей .
Не вызывает каких-либо сомнений, что реализация стратегических установок США в призвана обеспечить долговременный характер американского военно-политического присутствия в регионе, где, помимо интересов нефтегазовых корпораций, сосредоточился грандиозный конфликтогенный потенциал, умелое управление которым могло обеспечить статус США как «единственной сверхдержавы». Нейтрализация России и Китая, превращение Ирана в непосредственный объект американской политики, тактический учет некоторых из интересов союзников – Израиля, Пакистана, Саудовской Аравии, Турции, вовлечение в этот круг Индии – таковы основные компоненты предполагаемого регионального устройства.
Стратегическая значимость региона, помимо известных углеводородных ресурсов, объединяющих Центральную Азию с Каспийским бассейном, определяется его пограничным положением между Европой и Азией на перекрестке перспективных межконтинентальных и межнациональных транспортных направлений и коммуникаций «восток-запад» и «север-юг», на подвижном стыке сфер господствующего влияния трех мировых религий. Исходя из этого, США стремятся к установлению контроля над основными транспортными и энергетическими объектами: это проекты TRACECA и «Великий Шелковый путь», Транскаспийский нефтепровод, трубопроводы Баку–Джейхан и Туркменистан–Афганистан–Пакистан (так называемый «Трансафганский газопровод», ТАГ), лоббируемый ЕС проект газопровода «Набукко». Новацией американской евразийской стратегии с начала нового тысячелетия является, судя по всему, частичный отказ от талассократической модели и переход к непосредственному присутствию на значительном секторе rimland'а – от Европы до Ирана и Центральной Азии.
В «Стратегии национальной безопасности в новом веке»  указывается, что главной характеристикой XXI в. является глобализация, там же оговаривается, что одновременно глобализация будет сопровождаться различного рода «вызовами» и рисками, которые будут воздействовать на безопасность США. Документ подразделяет национальные интересы США на три категории: жизненные интересы, важные национальные интересы и гуманитарные и другие интересы. К жизненным интересам относятся: «физическая безопасность нашей территории и территории наших союзников, безопасность наших граждан, экономическое процветание нашего общества и защита нашей центральной инфраструктуры, т.е. энергетики, банков и финансов, телекоммуникации, транспорта, водных систем и систем по предотвращению чрезвычайных ситуаций». Прямо утверждается: «Мы будем делать все, чтобы защитить эти интересы, причем, когда это необходимо и уместно, с использованием нашей военной мощи в одностороннем порядке и решительно» .
Исходя из данных стратегических установок, администрация США поддерживает, помимо трубопроводных, и иные транспортные варианты, в первую очередь – восточно-западного «коридора». Создание транспортного коридора в широтном направлении позволит:
– перекрыть некоторые из возможных источников энергоснабжения Китая;
– обеспечить дистанцирование от России и прямую зависимость от США центральноазиатских и закавказско-каспийских государств;
– в противовес российским интересам обеспечить региональную интеграцию центральноазиатских и черноморско-каспийских государств;
– переориентировать экономику и энергоресурсы стран Южного Кавказа и Центральной Азии на обслуживание интересов западного сообщества;
– обеспечить установление политического и, частично, прямого военного контроля над странами региона;
– связать с помощью этого проекта Турцию и Евросоюз;
– отсечь Иран от Центральной Азии и России, что заблокирует его попытки прорвать американскую политическую изоляцию; продолжить оказание давления на Иран в целях включения его в число подконтрольных США региональных государств;
– поддерживать нефтяные компании США, ведущие в регионе свой бизнес; увеличить и диверсифицировать мировые источники энергии, создав условия для максимального управления ими и контроля.
Речь идет о глобальной задаче, составными частями которой являются коммерческий, энергетический и геостратегический интересы США.
Энергетический интерес диктуется, в первую очередь, стремлением Вашингтона повысить надежность обеспечения США энергоресурсами – как на среднесрочную, так и на более отдаленную перспективу. Речь идет, прежде всего, о диверсификации источников углеводородов (ослабление зависимости экономики США от Ближнего Востока и стран ОПЕК и создание новых путей транспортировки нефти и газа). Естественно, что США лоббируют лишь те проекты, которые пролегают в широтном направлении – с Востока на Запад, минуя Россию и Иран.
Однако Каспийский регион рассматривается в большей степени лишь как резервный бассейн углеводородов стратегического значения. США заинтересованы здесь не столько в добыче, сколько в установлении своего контроля над ресурсами и их консервации на будущее. Каспийская нефть может стать более значимой в случае снижения добычи нефти по политическим причинам в каком-нибудь другом месте планеты. В рамках национальной энергетической стратегии США (CNES) создание энергетической системы, альтернативной Персидскому заливу, является ключевым фактором в установлении американского контроля над мировым «энергетическим равновесием». В рамках долгосрочного планирования предполагается установить непосредственный контроль над углеводородными запасами центральноазиатского региона и не допустить, чтобы ресурсы Прикаспия попали в распоряжение стран, которые США считают своими стратегическими оппонентами и конкурентами.
В соответствии со свойственной американскому стратегическому внешнеполитическому планированию многовариантностью, США, судя по всему, разрабатывают два основных параллельных сценария установления контроля над регионом. Первый заключается в организации и поддержании в регионе цепи управляемых конфликтов, второй – в создании пояса зависимых от США (иногда от ее стратегических союзников – Турции, Пакистана) государств, через территорию которых могут пройти широтные трубопроводные и другие транспортные коридоры.

Проект «Талибан» и масштабы «афганской» угрозы для континента

Естественно, что Афганистан в евразийском сегменте этой политики занимает важнейшее место. К началу XXIв. Афганистан, непрерывно воспроизводя на протяжении последних  двухсот лет свой конфликтный потенциал, который неизменно проецируется на весь субрегион Среднего Востока и Центральной Азии, был и остается фактором воздействия на любые региональные проекты.
Совместная работа с Пакистаном по созданию в Афганистане подконтрольной силы в виде движения «Талибан» в первой половине 1990-х гг. была одним из важных направлений в реализации американской евразийской стратегии.
Важным энергетическим проектом, который активно поддерживали США в первой половине 1990-х гг., стал проект Трансафганского газопровода (ТАГ) . Фрагментация бывшей советской Средней Азии и образование в 1991-1992гг. группы новых государств, как и падение правительства Наджибуллы в Кабуле в 1992г. создали ситуацию, когда на традиционных геополитических границах обозначались новые коммуникационные возможности. Возможности, открывавшие дорогу для возникновения «более великой Центральной Азии» или «нового Ближнего Востока» . «Центральная Азия – это старая идея, приобретающая жизнь не только в Пакистане, но также в мусульманском мире за пределами Ближнего Востока, включая китайский Синьцзян. Процесс восстановления старых культурных, исторических, религиозных и коммерческих связей, как бы труден он ни был, уже пошел, возможно, более всего в Пакистане, как государстве, находящимся в центре этих регионов» . Именно Пакистан, с учетом и его собственных региональных планов, включая как амбиции по освоению постсоветского центральноазиатского пространства, так и исторически сложившуюся проблематику пакистано-афганских двусторонних отношений, стал главным плацдармом для продвижения американских геополитических проектов. Для США «управляемый» афганский конфликт – при всем кажущемся безразличии к Афганистану со стороны американской администрации в 1990-х гг. – был весьма эффективным средством влияния на региональные процессы.
Однако примерно к 1998-1999гг. становится очевидной неспособность талибов объединить и сделать управляемой страну. Переломными стали, вероятно, события весны-лета 1997г., когда прорыв талибов на север не привел к установлению полного контроля «Талибана» над всей территорией Афганистана. Вдобавок, американская стратегия недостаточно учла афганскую социально-политическую специфику, а именно: отсутствие традиции жесткой централизации государственной власти . В 2000-2001гг. постепенно появляются первые признаки активизации на афганском направлении России и, самое главное, нового регионального игрока – Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Стремление Москвы и Пекина не просто разделить сферы влияния в Центральной Азии, но и самостоятельно решать вопросы центральноазиатской безопасности, а также объединить усилия государств региона для противостояния западной гегемонии, вызвало особое беспокойство Запада .   
Впрочем, уже в конце 1990-х гг. в американскую политику в регионе Ближнего и Среднего Востока вносятся существенные коррективы: начинается осуществление плана установления прямого военного присутствия США не только в Афганистане, но и сразу в ряде стран региона. Позиционирование «Талибана» меняется полярно, в информационном сопровождении американских внешнеполитических операций ключевой фигурой становится в высшей степени демонизированная фигура Усамы бен Ладена. Первым знаком изменения тактики США в Афганистане стали бомбежки лагерей моджахедов в августе 1998г. Важным шагом в осуществлении нового регионального плана, который в значительной степени изменил стратегическую картину в регионе, было решение 1999г. о включении южного фланга СНГ в «зону ответственности» командования CENTCOM. Установление военного присутствия США на южном фланге СНГ в 2001-2002гг. стало постоянно действующим фактором принципиально нового геополитического расклада сил в регионе. Достижение этой цели было обеспечено событиями 11 сентября 2001г.  Результатом стало создание военных баз в Узбекистане (до ноября 2005г.) и Киргизии, усиление военного присутствия в Пакистане, активизация военного сотрудничества США с Таджикистаном, Казахстаном и Индией .
История всегда строилась на насилии и контрнасилии ради конкретных интересов. И террор как часть насилия и часть войны всегда присутствовал в историческом процессе. Миф о «международном терроризме», навязанный американскими структурами информационного воздействия всему мировому сообществу, был превращен в casus belli  для оправдания тривиальной агрессии сначала в Афганистане, затем в Ираке. Связанная с осознанием факта американского присутствия в Центральной Азии внутриполитическая дискуссия на постсоветском пространстве в конце 2001 – начале 2002гг. выявила две основные позиции. Первая точка зрения состояла в том, что США намерены использовать свое военное присутствие в постсоветской Центральной Азии только для достижения собственных стратегических геополитических целей. Главным аргументом в пользу присутствия вооруженных сил США на юге СНГ называлось то обстоятельство, что американцы, де, нейтрализуют «угрозу наступления талибов на север» .
С учетом высокой степени воздействия информационного фактора на политические процессы, нельзя не отметить и такое явление, как связь тех или иных авторов со спецслужбами и структурами, отвечающими за формирование общественного мнения.

«Управляемый хаос» для Евразии

Параллельная разработка двух сценариев – по организации управляемых конфликтов и по созданию «дружественных режимов» – приводит к хаотизации процессов на евразийском пространстве. Собственно, сущностно глобализация и есть политика втягивания несостоявшихся государств и протогосударственных образований мира в «управляемый хаос» постоянной борьбы, позволяющая формулировать в неадекватной вызовам времени форме такие фундаментальные понятия международного права, как суверенитет, невмешательство и др., перманентно усугубляющая кризис современного международного права. Действия, осуществляемые США в Афганистане и целом ряде евразийских стран, в определенном смысле важны не сами по себе, но как компоненты стратегического дизайна, некие опорные площадки выстраиваемой системы управления процессами по созданию новой мировой структуры управления. А.Неклесса называет эту систему «глобальной динамичной системой мировых связей» (dynamic intraglobal relations), чтобы отличить ее «от прежней сбалансированной и стационарной международной системы» (balanced international relations) .
Сущность концепции «управляемого хаоса» состоит в том, чтобы привести и удерживать данное государство в таком состоянии, когда оно будет не способно контролировать свои собственные наличные силы и адекватно реагировать на внутренние и внешние вызовы (известное failed state). Соответственно, правительство такой страны будет нуждаться в постоянной внешней поддержке. По своим последствиям это равносильно полному военному поражению и «бархатной» оккупации .
Установление уверенного контроля подобного типа позволило бы США добиться глобального доминирования на ключевом для Евразии пространстве: в так называемом «Пятиморье».  Именно поэтому после окончания «холодной войны» США последовательно предпринимаются попытки «балканизации» центральной части Евразии – от Балкан через Причерноморье  и Кавказ до Центральной Азии. В рамках этого процесса – дальнейшая хаотизация территории бывшей Югославии, украинское и грузинское направления американской политики, непрямая, но вполне очевидная поддержка чеченских сепаратистов и связанных с ними радикальных группировок на российском Северном Кавказе, в Центральной Азии, в Синьцзяне. В русле этого же процесса идет и переформатирование всего постсоветского пространства, то есть выстраивание буфера из недружественных режимов или конфликтных зон вокруг России. В русле информационного обеспечения этого проекта находятся и известные проекты «Большого Ближнего Востока» и «Большой Центральной Азии».
В нашем контексте не так интересны «недружественные режимы», как «конфликтные зоны». Ведь региональные управляемые конфликты, препятствующие реализации экономических проектов, а заодно отвлекающие огромные ресурсы на обеспечение безопасности в сопредельных странах, могут служить почти идеальным средством для консервации глобальных углеводородных ресурсов. Сопредельными с афганским конфликтом странами являются Китай, Иран, а главное – постсоветская Центральная Азия, а затем Россия, на которую влияние афганского конфликта проецируется довольно легко. Любопытно здесь и воздействие афганской проблематики на Пакистан, поддерживающее его угрозный потенциал для еще одной азиатской державы – Индии.
В любом случае, объективное доминирование в центральноазиатском регионе России и Ирана в силу их географического положения (а в том, что касается энергетического фактора, и наличия у них развитой трубопроводной инфраструктуры) заставляет Вашингтон рассматривать и Россию, и Иран в качестве главных источников угроз американским интересам в регионе. В разделе «Стратегические цели» документа госдепартамента «Соединенные Штаты. Стратегический план по международным делам» прямо говорится: «Россия и Китай представляют вызов долгосрочной безопасности» . Россия, Иран и Китай своей политикой формируют ряд проблем, которые США вынуждены учитывать при реализации своей стратегии на Каспии.
Основная суть американской геостратегии 1990-х гг. для центральноазиатского региона была сформулирована еще Збигневом Бжезинским: США должны быть способны контролировать процесс возможного усиления других региональных держав с тем, чтобы он шел в направлении, не угрожающем главенствующей роли Вашингтона в мире. Одним из средств такого контроля стало создание «управляемых конфликтов». Вмешательство во внутренние дела Афганистана, усилившееся с конца 1970-х гг. и приобретшее завуалированные формы в 1990-х гг., значительно обострило внутриполитическое положение в стране, и, в конечном итоге, способствовало выходу конфликта за пределы границ Афганистана. С точки зрения интересов стран, для национальной безопасности которых действия «Талибана» действительно представляли угрозу, США повинны в том, что афганский конфликт приобрел чрезвычайно затяжной характер.
К 2001г. стагнация, возникшая в афганской ситуации, снизила инструментальность конфликта. Зато события 11 сентября дали американской администрации убедительный повод для осуществления проекта PNAC, в рамках которого планы интервенции в Афганистан и Ирак существовали еще до 11 сентября 2001г. И хотя конспирологические теории занимают не самое авторитетное место в академических исследованиях, можно вспомнить, что в документах PNAC, датированных еще сентябрем 2000г., утверждалось, что процесс трансформации США «в главенствующую державу будущего» может растянуться на длительный период времени, если не произойдет «какого-либо катастрофического события, которое, подобно Перл-Харбору, могло бы стать катализатором» . Таковым стали события 11 сентября 2001г.
Современные военные технологии и возможности США по проведению стратегических перевозок (способность к стратегическому межтеатровому маневру ) позволяют резко сократить численный состав персонала их военных баз (синхронно с развертыванием их новой сети, например, на постсоветском пространстве). Каждая «зона американских интересов» обеспечивается и прикрывается абсолютно оригинальной, специально для этого региона мира сформированной и особым образом скомплектованной и снаряженной постоянной группировкой войск, способной самостоятельно или после некоторого усиления решать задачи стратегического характера. Группировки готовятся по специально подготовленным моделям, разработанным специально для конкретной территории и региона планеты. Самодостаточные боевые группировки, располагаемые в ключевых географических точках, обеспеченные исчерпывающим информационным полем, создают геостратегическую сеть распределенного силового влияния США, которая, кроме собственно военно-политических задач, решает задачи силового прикрытия экспансии.

Новая миссия НАТО и параллельные задачи: «размывание» Европы и втягивание ООН

Одной из глобальных целей США в их евразийской политике является препятствование возрастанию потенциала Европы на пути интеграции и способности европейских государств самостоятельно действовать на международной арене. «Предложения воссоздать трансатлантические отношения на новой основе, скорее всего, так и останутся благими пожеланиями. Да и в позиции самих европейских стран нет единства. Внутри европейского сообщества наблюдается глубокий раскол между «старой Европой» и проамерикански настроенными странами континента», – констатировал бывший министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин.  «В американо-европейских отношениях по-прежнему отсутствует фундаментально важный ингредиент: Европа. Нет Европы как таковой, которая присоединяется к Америке в ее долговременной кампании, просто отдельные европейские государства делают, что могут», – заявлял Збигнев Бжезинский в самом начале афганской военной операции в Афганистане . После агрессии США в Ираке в Европе возникла новая геополитическая конфигурация. Прямой поддержки от «Старой Европы» США не могут иметь гарантированно, поскольку та совершает регулярные попытки выйти из состояния инструмента политики США. В результате США вводят в действие программу под условным названием «Молодая Европа», условным лидером этого блока становится Польша. Основой данной программы является дальнейшее поддержание цепи управляемых конфликтов и создание «центров периферии» по периметру Европы. Такая конфигурация имеет целью ослабление европейского единства, дабы континент и дальше оставался зоной эффективной американской стратегии.
Большим успехом этой стратегии можно считать новое позиционирование НАТО, концептуально окончательно оформленное к концу 2006г. – взятие на себя ответственности за «глобальную безопасность», или, другими словами, выход за пределы традиционной зоны ответственности. Альянс трансформируется и уже очевидно играет роль военного инструментария глобализации, роль инструмента установления мирового господства со стороны США и транснациональных корпораций. НАТО выведено из-под юрисдикции Совета безопасности ООН, прежнее евроатлантическое пространство НАТО расширено до уровня планетарного пространства, НАТО, по сути дела, перестали ограничивать в каких-либо функциональных задачах и функциональных предназначениях.
Важным прецедентом в исполнении новой миссии НАТО становится Афганистан, где передача функций ISAF НАТО еще в августе 2004г. позволила США в определенной степени снять с себя бремя войны в Афганистане, отвлечь максимум ресурсов из Европы, подвергнув в очередной раз испытанию европейскую интеграцию. А заодно и предельно возложить ответственность за дальнейший ход событий на европейцев. Интересна в связи с этим еще одна тенденция, намеченная в дискуссиях рижского саммита НАТО в ноябре 2006г. Это апелляция альянса к ООН и другим структурам: итоговое заявление рижского саммита позволяет говорить о том, что альянс хотел бы использовать в качестве матрицы политического урегулирования афганской проблемы косовскую модель . Другими словами, и невоенные компоненты афганского урегулирования могут быть постепенно переданы под ответственность ООН и других международных организаций. Неприятие же такого развития событий другими странами-членами ООН – например, Россией или Китаем – еще в большей степени будет способствовать росту недееспособности ООН, развязывая руки США в их односторонних действиях, обеспеченных лишь согласием партнеров по НАТО.

Некоторые тенденции и перспективы

Оптимальной моделью обеспечения безопасности центральноевроазиатского субрегиона является интеграция в рамках и с участием государств, чьи стратегические интересы не находились бы в антагонизме друг с другом и чье политическое (в отдельных случаях – военное) присутствие в странах региона не противоречило бы традиционным ценностям народов стран региона. Такая интеграция возможна в рамках ШОС, ОДКБ, для стран с преимущественно исламским населением – в рамках международных исламских структур (например, ОИК), мало востребованных пока в региональных конфликтах. 
В начале 2000-х гг. во все возрастающей степени катализатором позитивных перемен в сфере безопасности на евразийском пространстве становится укрепление России, вернувшей себе право на равных с другими ведущими державами участвовать в формировании и реализации глобальной повестки дня. Без России и вопреки России уже невозможно решить ни одной сколько-нибудь значимой международной проблемы, тем более – в регионе, объективно представляющем для России сферу национальных интересов, где, несмотря на все потери постсоветского времени, Россия сохранила наибольшее число факторов влияния. Важнейшими инструментами этого процесса являются Организация Договора коллективной безопасности (ОДКБ) и ШОС, при всех издержках их функционирования. Как бы там ни было, впервые за последние полтора десятка лет, появляются контуры новой конкурентной среды, в которой только и способны быть реализованы проекты нового мироустройства, адекватного современному этапу мирового развития.
Наиболее интересным в этом плане развивающимся феноменом представляется ШОС. Ее генезис уже почти однозначно указывает на то, что ни Китай, ни Россия не ограничены набором стратегических вариантов, предусмотренных американскими политологическими центрами. В мифологию единого и плоского мира удобно верить, но это – заблуждение. Технологии глобализации дают возможности для взаимодействия, но не предоставляют равных условий этого взаимодействия и развития.  
Американское военное присутствие в Афганистане и в странах Центральной Азии является глобальным дестабилизирующим фактором для всей Центральной Евразии. Главное, что, не устранив прежних угроз, США создали новые, вытекающие из самого факта и характера соперничества геополитических сил за влияние в Центральной Азии . На дестабилизацию ситуации – как на национальных, так и на региональном уровнях – направлено и американское воздействие на внутреннюю политику государств. И если основная причина конфликтов новейшего времени заключается в издержках глобализации, то серьезный рост дефицита безопасности также создают рецидивы односторонних силовых действий, исходящие из одного центра – из США.
Впрочем, пока реализация американских сценариев оставляет желать далеко лучшего даже с точки зрения интересов самих США: анализ мировой политики последних лет демонстрирует картину не «однополярного» или «многополярного» мира, о котором часто говорят с конца 1980-х гг. геополитические оппоненты США, а беспорядочного «неполярного». Политика одностороннего силового реагирования на конфликты явно доказала свою неэффективность, спрос на единоличное лидерство стремительно падает, одновременно объективно сужается поле для конфронтации в международных отношениях. И гегемонистские действия США во всем мире влекут, как минимум, стремительный рост антиамериканизма, становящегося важным из компонентов идеологии антиамериканской активности. Процесс этот объективен, диалектика его проистекает из самой сущности природы и общества. Важно лишь, чтобы эта активность реализовалась в формах, присущих цивилизованному сообществу наций, каковым мы себя, несомненно, считаем.

P.S.

Анализ современной текущей политики приводит к выводу: использование казавшегося еще недавно универсальным системного подхода при исследовании новейших политических процессов имеет свои пределы. Анализ современной текущей политики в Центральной Евразии дает тому яркие подтверждающие примеры. Далеко не всякая совокупность событий, явлений и процессов сама по себе является системной, а в ситуации, когда та или иная социальная общность окончательно не оформилась как система, в ней сохраняют свое определяющее значение разного рода «случайности», связанные с проявлением многообразия поведения людей, сложностью общественной жизни. 
Именно это правило оказывается определяющим при рассмотрении современной евразийской сферы безопасности. Развитие англо-американской геополитики по векторам, синхронным школе Хаусхофера, с его отрицанием самой постановки проблематики человеческого фактора и подменой его рассмотрения технически решаемыми эмпирическими задачами: что нужно сделать, чтобы покорить данное пространство; как параметры данного пространства влияют на поведение тех, кто его занимает, и т.д., – это развитие привело к выявлению практической значимости геополитики и даже к достижению ряда определенных реальных результатов. Однако применение этих подходов к сложным в политическом отношении пространствам Центральной Евразии демонстрирует имманентную недостаточность и, как показывают новейшие события в регионе, отсутствие желаемых результатов.
Евразия – это в значительной степени Восток. Восточная политика, помимо иного, в высокой степени строится на индивидуальностях и не только из числа публичных политических фигур. И лишь возвращение «человеческого фактора» в самом широком смысле, во всей его сложности и неповторяемости, в круг субъектов геополитических исследований станет возвращением геополитики к самой себе, к своей истинной сути.

 

Share    



Оценка

Как Вы оцениваете статью?

Результаты голосования
Copyright 2008. При полном или частичном использовании материалов сайта, активная ссылка на Национальная Идея обязательна.
Адрес редакции: РА, г. Ереван, Айгестан, 9-я ул., д.4
Тел.:: (374 10) 55 41 02, факс: (374 10) 55 40 65
E-mail: [email protected], www.nationalidea.am